Клэр Макинтош – Заложница (страница 33)

Если для нас это невыносимо, мы должны что-то с этим делать, так ведь? Посылать финансовые пожертвования, подписывать петиции, ходить на демонстрации.

Когда эти люди читают газеты, видят ли они репортажи о переполненных тюрьмах, о пустошах, образовавшихся в результате строительства высокоскоростных железнодорожных магистралей? Они пролистывают эти новости потому, что их не замечают, или им просто безразлично? Трудно сказать, что хуже: равнодушие или невежество.

Стих 36 главы 9 Евангелия от Матфея гласит: «Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеянны, как овцы, не имеющие пастыря».

Наша задача – быть такими пастырями. Наше призвание – вести за собой этих овец – безразличных или невежественных – и подводить их к верному выбору. Нам нужно просвещать людей, поскольку без просвещения мы превратимся в заблудшее стадо.

Тогда, в 2009 году, на меня снизошло озарение. Я включил новости и увидел пожары, бушевавшие в калифорнийских лесах.

– На Западном побережье США побиты все температурные рекорды, – говорил телеведущий. – Мы чуть ранее побеседовали с профессором Калифорнийского университета Рэйчел Коэн, чье недавнее исследование раскрывает связи между лесными пожарами и изменениями климата.

Я слушал Коэн, а в это время лесной пожар бушевал в маленьком вставном телеокне у нее над головой, после чего телеведущий сообщил последние новости с копенгагенского саммита. Я смотрел, как главный уполномоченный ООН по проблемам окружающей среды назвал изменения климата одной из острейших проблем нашего времени, и чувствовал, как во мне поднимается адреналиновая волна.

Я участвовал в многочисленных демонстрациях в поддержку обездоленных, но больше всего времени и сил уделял кампаниям в защиту прав животных и окружающей среды. У животного нет речи, а лес бессловесен. Они не могут сражаться за себя, и сражаться за них должны мы. Я боролся за них многие годы, но стратегия оказалась порочной. Посвящая массу времени множеству мелких протестов, я тем самым распылял свою энергию и силы.

Что толку в борьбе за спасение одной зеленой зоны, когда ежедневно уничтожаются десятки гектаров тропических лесов? Какая польза в предотвращении закрытия одного детского центра, когда эти самые дети вскоре лишатся планеты, на которой им жить? Я постоянно вычерпывал воду, когда в днище лодки зияла пробоина.

Изменения климата служат причиной периодов аномально сильной жары и неистовых природных пожаров. Ураганов, засух и наводнений. Загрязнения океанских вод и таяния ледяных шапок. Исчезновения трети всех известных видов животных. Изменения климата – самая масштабная катастрофа, с какой столкнулось человечество, и единственная, обуздание которой не терпит отлагательств.

Теперь, когда вы об этом узнали, вы ведь не сможете перейти на противоположную сторону улицы?

Глава двадцать седьмая

7 часов до Сиднея. Майна

Я ожидала, что самолет внезапно начнет снижение, на полках в кухне загрохочут и зазвенят бутылки, если фюзеляж резко накренится вперед. Мысленно приготовилась к истошным воплям пассажиров, когда мы камнем понесемся к земле.

Ничего этого не случилось.

И по-прежнему ничего не происходит.

Через щелочку в ширме я вижу небольшую группу пассажиров. Они читают, спят, смотрят телевизор. Отойдя от Финли, Франческа воспользовалась возможностью пройтись по самолету, вполголоса переговариваясь с еще не спящими пассажирами. На меня никто не смотрит. Никто не заметил, что я сделала.

Я не могу заставить себя вернуться в салон. Я словно приросла к месту, где стою, чуть не разрываясь на части от собственной вины, а перед глазами возникает лицо Майка в тот момент, когда он понял, что́ произошло. Майк крепкий и спортивный, он не сдастся без боя. У меня вырывается всхлип жуткого отвращения от сотворенного мною, от мыслей о том, что может сейчас твориться в кабине пилотов.

Почему самолет не снижается? Я хочу, чтобы все побыстрее закончилось. У меня больше нет сил это выносить.

Воображаю, как об этом расскажут Софии, и слезы начинают течь по щекам. Ей всего пять лет. Запомнит ли она меня вообще? Я вспоминаю послание, которое оставила у нее на подушке, не подумав, что оно может оказаться последним и единственным ощутимым воплощением того, что нас связывает. Я всегда знала, что подобные послания важнее для меня, чем для Софии, но теперь размышляю, сохранит ли она нарисованное второпях сердечко. Если хоть это послание станет для нее чем-то особенным.

Слезы льются сильнее. Я пла́чу по тем дням, когда дочь станет возвращаться из школы, нуждаясь во мне, в моих советах и в объятиях, в которые она наконец позволит себя заключить. По ее первому дню в средней школе, по дню ее свадьбы, по тому дню, когда София сама станет матерью.

Но она же останется жить, напоминаю я себе. И у нее будет папа. Я с трудом подавляю рыдания, когда думаю об Адаме – не о том, который весь последний год разрушал нашу семью своим враньем, а о человеке, в кого я когда-то влюбилась.

И по-прежнему люблю.

Мы еще можем это повторить, сказал он. Вместе провести неделю перед Рождеством, покупать подарки, пить глинтвейн. Провести время рядом друг с другом. А я сказала «нет», устроила все так, чтобы отсутствовать, попасть на этот проклятый рейс. И не потому, что мне не хотелось побыть с Адамом, а потому, что хотелось. Ведь я по-прежнему его люблю, и это стало бы для меня последней каплей.

В кухню заходит Франческа, чуть повернув голову, когда отвечает кому-то из пассажиров: «Разумеется, все за счет заведения!» Я пытаюсь справиться с сухостью во рту, чтобы что-нибудь сказать, пусть даже слова не идут мне на ум. Как я вообще объясню то, что сделала? С той самой секунды, когда я вскрыла письмо, нет, с момента, когда обнаружила в портмоне пассажира фотографию Софии, я думала только о ней и о том, что мне велели сделать. Я все выполнила, и что же дальше? Что сейчас с нами происходит?

– Славный мальчишка. Хочет знать, распутала ли ты его… – Франческа смотрит на меня и резко задергивает штору. – Что стряслось?

Я молчу. Не могу шевельнуться. Стою, прижавшись спиной к двери кабины пилотов и упершись обеими руками в стены, словно загораживаю проход, хотя в действительности я за стены держусь, потому что боюсь упасть. Происходящее вокруг кажется нереальным.

Франческа явно что-то замечает в моем взгляде. Лицо ее делается суровым, она с силой толкает меня к стене, набирая код доступа в кабину пилотов. Побеспокоится ли угонщик, чтобы взглянуть на камеры наблюдения? Заметит ли панику на лице Франчески, когда дверь не откроется?

Я чувствую, как у меня за спиной кто-то заходит в кухню. Это Эрик.

– Да чтоб тебя, Майк! – Франческа снова набирает код и ждет щелчка, означающего, что он открыл дверной замок.

– Что случилось? – слышу я отрывистую фразу Эрика, после чего раздается мягкий голос Кармелы: – В чем дело?

Мы вчетвером толчемся около двери кабины пилотов, и я гадаю, что же мы будем делать, если кому-то из пассажиров захочется в туалет или же он попросит принести что-нибудь выпить. Всем сразу станет ясно, что случилось нечто серьезное.

– Майк не пускает меня в кабину.

Франческа вполголоса ругается, ее рука скользит по клавишам. На безымянном пальце – тонкое обручальное кольцо.

– Ему плохо или… Майк! – Голос у нее настойчивый, но тихий – он даже крика не услышит. Я пытаюсь говорить, хотя во рту так сухо, что язык не ворочается. Франческа вновь и вновь набирает код, а Эрик смотрит на меня и все понимает. Понимает…

– У него же дети, – произносит она. – Зачем ему…

– Введи аварийный код, – советует Эрик.

– Нет! – кричу я, не в силах совладать с собой.

Аварийный код работает противоположно стандартному коду доступа. Вместо нажатия кнопки разрешения доступа пилот должен нажать кнопку его блокировки. Но чтобы это сделать, он должен знать, что такая кнопка существует. Знать, какую именно кнопку нажимать.

Все пристально смотрят на меня.

– Не надо, – еле слышно бормочу я.

Они считают, что в кабине только Майк. Ему плохо или он сошел с ума. Не знают, что самолет захвачен. Не понимают, что тоже могут пострадать.

– Это все она. – Эрик обличительно тычет в меня пальцем.

– Я…

– Она что-то сделала.

Все резко поворачиваются ко мне, будто я могу упасть в обморок. Мне нужно объясняться.

– Моя… моя дочь. Я…

– Она что-то прятала с самого взлета.

С чего же мне начинать? Я чувствую на губах соленый привкус и понимаю, что опять пла́чу. Возможно, я и не переставала плакать. Слышу голоса, словно мы говорим по междугородному телефону – еле заметная задержка между тем, как слышишь фразу и понимаешь ее.

– Она долго сидела туалете. Слишком долго, – продолжает Эрик.

София, твержу я себе. Я сделала это ради Софии.

– Она получила записку. От кого-то из пассажиров.

Кармела слегка краснеет, не глядя мне в лицо, когда сообщает об этом Франческе. Они втроем обступают меня, и мне хочется, чтобы все случилось сейчас же, самолет сорвался бы в пике и все закончилось.

Выяснит ли расследование, как угонщик проник в кабину пилотов? Узнают ли люди, в какой безвыходной ситуации я оказалась? Я представляю заголовки на первых полосах, фотографии, которые откуда-нибудь нароют, чтобы выставить напоказ лицо женщины, предавшей всех и вся. Станет ли Адам прятать их от Софии? Объяснит ли ей, что я все сделала ради нее, чтобы она осталась жить, желая оградить ее от опасностей? Поймет ли дочь, что я так сильно ее любила, что пошла бы на все, лишь бы защитить ее? И погибла, чтобы спасти ее?