Клэр Макинтош – Позволь мне солгать (страница 58)

– Пожалуйста, Марк. Я просто хочу забыть о случившемся. Начать новый год с позитивной ноты.

Марк очень верит в «жизнь с чистого листа». Верит в возможность «написать новую главу жизни». Возможность «начать заново». Может быть, это свойственно всем психотерапевтам.

– Должен тебе сказать, мне кажется неправильным…

– Я хочу оставить в прошлом то, что случилось с моими родителями. Ради Эллы. – Я смотрю на малышку, чтобы скрыть выражение лица от Марка и подчеркнуть свою мысль, и в то же время меня охватывает чувство вины оттого, что я использую свою дочь для эмоционального шантажа.

Наконец Марк кивает:

– Я скажу им, что мы не станем выдвигать обвинения.

– Спасибо. – Мое облегчение отнюдь не наигранно. Я опять останавливаюсь, на этот раз чтобы поцеловать его.

– Ты плачешь.

Я отираю щеки.

– Наверное, слишком много всего навалилось. Рождество, Новый год, полиция… – «Мама», – хочется продолжить мне. Я стараюсь быть честна с Марком, насколько это возможно. – И я буду очень скучать по Анджеле.

– Вы много времени проводили вместе, когда ты была младше? Ты о ней никогда не говорила, я и не знал, что вы так близки.

В горле у меня стоит ком, подбородок дрожит, я изо всех сил сдерживаю рыдания.

– Так уж устроена семья. Даже если вы раньше особо не общались, однажды кажется, что всегда были вместе.

Марк обнимает меня за плечи, и мы медленно возвращаемся к Дубовой усадьбе, где мерцающие гирлянды над крыльцом знаменуют Новый год – и завершение этого ужасного, чудесного, невероятного года.

Мама в саду. Я открываю застекленную дверь, и она вздрагивает, на ее лице читается паника, пока она не начинает понимать, что это я. Мама без куртки, ее губы посинели от холода.

– Замерзнешь насмерть, – улыбаюсь я, но она не отвечает на мою улыбку.

– Я прощалась с розами.

– Я буду ухаживать за ними, обещаю.

– И подай протест против…

– Мам…

Она осекается, ее плечи поникают.

– Пора уходить.

Марк открывает бутылку шампанского.

– За Новый год!

Мы выпиваем по бокалу, и я едва сдерживаю слезы. Мама держит Эллу на руках – они так похожи, что я пытаюсь запечатлеть этот момент в своей памяти. Мне так больно. Если именно так чувствуешь себя, когда твой близкий человек постепенно угасает, то я теперь буду молиться о быстрой и неожиданной смерти. Пусть в какой-то момент у меня вдруг остановится сердце – остановится, а не медленно рассыпается на осколки в моей груди, как сейчас, когда боль рассекает его, точно трещины, бегущие по ледяной глади озера.

Марк произносит тост. О семье, воссоединении, Новом годе и новом начале – на этой реплике он подмигивает мне. Я пытаюсь поймать мамин взгляд, но она внимательно слушает Марка.

– Желаю вам в этом году здоровья, благополучия и счастья. – Он поднимает бокал. – С Новым годом вас, Анджела, с Новым годом, моя чудесная малышка Элла, с Новым годом, Анна, и я надеюсь, что в этом году ты скажешь мне «да».

Я с трудом растягиваю губы в улыбке. Сегодня он опять сделает мне предложение. Вероятно, в полночь, когда мама уже будет сидеть в поезде и ехать неведомо куда, а я буду скорбеть в одиночестве. Он сделает мне предложение… И я скажу «да».

А потом я чувствую какой-то запах. Едкую вонь, как от паленой пластмассы, бьющую в ноздри, царапающую горло.

– Что-то в духовке?

Марк медлит мгновение, но он тоже чувствует этот запах – и бросается в коридор.

– Господи!

Мы с мамой бежим за ним. Вонь в коридоре еще сильнее, под потолком змеятся черные клубы дыма. Марк пытается затушить подошвой обуви коврик у двери, и черные ошметки жженой бумаги вылетают у него из-под ног.

– О господи, Марк! – кричу я, хотя уже видно, что пламя погасло, а дым начинает рассеиваться.

– Все в порядке, все в порядке. – Марк старается сохранять спокойствие, но голос его куда выше, чем обычно, и он по-прежнему бьет подошвой по коврику.

Я понимаю, что вонь распространяется от жженой резины. Кто-то бросил в щель для писем горящую бумагу, которая, вероятно, погасла бы и без участия Марка. Она должна была напугать нас, а не стать причиной пожара.

Я указываю на дверь. Холодные градины пота катятся по моей спине.

Кто-то что-то написал на витражном стекле входной двери. Я вижу большие буквы, искаженные толстым стеклом.

Марк открывает дверь. Буквы написаны черным маркером.

«ВОТ ТЫ ГДЕ».

Глава 51

Мюррей

Выйдя из отеля и сев в свой «вольво», они направились к автостраде. Мюррей всю дорогу говорил по телефону, и, когда стало ясно, что в ближайшее время он не сможет вести машину, Маккензи передал руль Саре. На трассе уже сгустились сумерки.

– У меня нет страховки.

– Ты включена в мою. – Маккензи мысленно скрестил пальцы, надеясь, что так и есть.

– Я уж и не припомню, когда в последний раз садилась за руль.

– Да тут как с велосипедом – потом всю жизнь не разучишься.

Когда они свернули на магистраль М-42, Мюррей зажмурился. Сара, не обращая внимания на какофонию гудков, выехала прямо перед десятитонным грузовиком и перестроилась в центральный ряд, сохраняя скорость в семьдесят миль в час. Водители сзади замигали фарами, давая понять, чтобы она ускорилась, но женщина лишь отчаянно вцепилась в руль – аж костяшки пальцев побелели.

Мюррей не смог связаться ни с кем в Истборнском департаменте архитектуры и строительства, и у него не было полномочий вызвать кого-либо из сотрудников на работу. А прежде чем он обратится к человеку с такими полномочиями, следовало разобраться с фактами. Он разгладил документы, которые нашел в мусорной урне на съемной квартире. Это была копия материалов о перепланировке участка и дома Роберта Дрейка, смятая и покрытая пятнами грязи, но текст разобрать было можно.

За тридцатилетнюю карьеру предчувствия Маккензи не раз позволяли подобрать ключик к разгадке запутаннейших дел. Может быть, последние года два он и не следил за переменами в законодательстве и полицейских процедурах, но инстинкт его никогда не подводил. Дрейк был как-то связан с исчезновением своих соседей, Мюррей был в этом уверен.

В протесты против перепланировки он вчитываться не стал – его интересовала не аргументация, а личности возражавших. Он просмотрел прилагавшиеся к заявлению документы. Судя по чертежам, Дрейк собирался основательно расширить дом – неудивительно, что от соседей поступило столько возражений.

На следующей странице приводился длинный список стройматериалов, предполагаемых технологий расширения и план работ. Маккензи не мог объяснить, что ищет, но он не сомневался, что Роберт Дрейк – ключ к этому делу.

Разгадка обнаружилась в предпоследнем абзаце на последней странице.

Мюррей поднял голову и даже немного удивился, вспомнив, что сидит в машине: в его воображении он работал в офисе управления, среди гула разговоров десятков ведущих свои расследования коллег, беззлобно подшучивавших друг над другом и сплетничавших о подковерных играх начальства.

Но времени раздумывать о том, как изменилась его жизнь, у Маккензи не было. Оставалось только передать в управление расследование, которое он вел с тех пор, как Анна Джонсон впервые вошла в полицейский участок в Лоуэр-Мидс.

– Алло?

Судя по голосу, детектив сержант Джеймс Кеннеди сейчас находился не на службе. Ему, похоже, повезло получить пару выходных после Рождества, и сейчас он попивал пиво, мирно встречая Новый год с женой и детьми. Мюррею предстояло испортить ему праздник.

– Джеймс, это Мюррей Маккензи.

Последовала недолгая пауза, прежде чем детектив смог изобразить хоть какой-то энтузиазм по поводу этого звонка. Маккензи представил себе, как тот смотрит на жену и качает головой, словно говоря: «Ничего важного, дорогая».

– Помнишь, я говорил о самоубийствах Джонсонов, когда заходил к тебе на прошлой неделе? – Мюррей не собирался дожидаться ответа детектива на этот вопрос. – Оказалось, никаких самоубийств не было.

Маккензи чувствовал знакомый азарт, как и всегда в те моменты, когда расследование достигало критической точки. Даже в его голосе слышалась бьющая через край энергия, будто он помолодел на много лет.

– Что? – Мюррею явно удалось привлечь его внимание.

– Том и Кэролайн Джонсон не покончили с собой. Их самоубийства были инсценированы.

– Откуда ты…

Не важно, что Маккензи предстоит еще одна выволочка от Лео Гриффитса. Какая разница? Он все равно собирался уходить из полиции. Мюррей покосился на Сару – ее пальцы все еще были крепко сжаты на руле, костяшки все так же белели, и он подумал, что в их новом доме на колесах садиться за руль будет все-таки он.