Клэр Макинтош – Позволь мне солгать (страница 33)
Билли отворачивается и идет прочь. Я бегу за ним, хватаю за плечо.
– Мне просто нужны ответы, дядя Билли! Я так ее любила…
Он останавливается, но не смотрит на меня, и на его лице отражается горе, и гнев, и что-то еще, что-то неожиданное. Я все понимаю за секунду до того, как он открывает рот. Его слова звучат так тихо, что их едва не уносит ветром. Едва.
– Я тоже.
Мы сидим на парковке и смотрим, как капли барабанят по ветровому стеклу. Поднялся сильный ветер, он завывает за окнами машины, и я рада, что мы спустились со скалы именно сейчас.
– Я помню, как впервые увидел ее, – говорит Билли.
Мне должно быть неловко, но я не чувствую ничего подобного, потому что Билли на самом деле не здесь. Он вовсе не сидит в «порше» на Бичи-Хед со своей племянницей, сейчас он в совсем другом месте. Он вспоминает.
– Мы с Томом жили в Лондоне. Том заключил какую-то важную сделку на работе, и мы пошли в клуб «Амнезия», отпраздновать. VIP-места, все такое. Шумная выдалась ночка. Том все время пил шампанское, провел весь вечер за столиком в окружении каких-то красоток. Я думаю, он казался самому себе кем-то вроде Питера Стрингфеллоу. – Билли косится на меня и краснеет[11].
Я боюсь, что он умолкнет, но дядя продолжает свой рассказ:
– Шел 1989 год. Твоя мама пришла в клуб с подружкой. В сторону VIP-зала она даже не смотрела. Они проплясали всю ночь. Какой же она была красавицей, твоя мама! Время от времени к ней подходили парни, пытались познакомиться, но Кэролайн их отшивала. Они с подругой решили устроить себе девичник, как она потом сказала.
– И ты с ней заговорил?
– Не сразу. Но я дал ей свой номер телефона. Всю ночь набирался смелости, а затем объявили, что бар закрывается, все начали расходиться, и я испугался, что упущу свой шанс.
Я почти забыла, что он говорит о моей матери. Меня поражает выражение лица Билли. Я еще никогда его таким не видела.
– И вдруг – вот она, передо мной. В коридоре клуба, в очереди в туалет. И я подумал: сейчас или никогда. И решился. Я спросил, можно ли нам созвониться как-нибудь на днях. Не против ли она записать мой номер? Вот только ручку я с собой не взял – и твоя мама рассмеялась, сказала, мол, я из тех парней, которые и кошелек забыть могут. Тогда ее подруга дала мне карандаш для глаз, и я написал свой номер у Кэролайн на руке.
Я так четко представляю себе эту картину: мама, нарядившаяся в стиле восьмидесятых: пышная прическа, кричащего цвета лосины… и смущенный дядя Билли, взмокший от волнения. Маме тогда исполнился двадцать один год, дяде Билли – двадцать восемь, папа был на три года старше своего брата.
– И она позвонила?
Билли кивнул.
– Мы сходили выпить. Через пару дней поужинали вместе. Я повел ее на концерт
– Что произошло?
– Я познакомил ее с Томом.
Мы некоторое время сидим в тишине, я думаю о моем бедном дяде Билли и не знаю, как мои родители могли разбить ему сердце.
– Я все сразу понял. Да, ей было весело со мной, но… Я пошел за выпивкой, а когда вернулся, остановился в дверном проеме и увидел…
– Ох, Билли, они ведь не…
– Нет, ничего такого. Они начали встречаться намного позже. Сначала оба поговорили со мной, попросили прощения, сказали, что не хотели причинить мне боль. Но у них была эта… как ее… связь. Я сразу понял, что уже ее потерял.
– Но потом вы работали вместе, все трое. Как ты мог это выносить?
Билли горько смеется.
– А что мне оставалось делать? Потерять и Тома тоже? Вскоре твой дедушка заболел, и нам с Томом пришлось заняться семейным бизнесом, да и ты уже была на подходе, да и вообще – дела давно минувших дней. – Он встряхивается и поворачивается ко мне со своеобычным весельем.
Вот только теперь я знаю, что он притворяется.
И думаю, как часто я обманывалась вот так.
И обманывались ли мама с папой.
– Я люблю тебя, дядя Билли.
– Я тоже тебя люблю, кисонька. А теперь не пора ли нам вернуть тебя к твоей малышке?
Мы неспешно едем в город: дядя Билли ведет «порше» так, будто это «Тойота-Ярис». Он высаживает меня перед Дубовой усадьбой.
– Отсыпайся! – говорит он, в точности так, как когда я была маленькой. – А завтра мы с тобой увидимся.
– У нас будет отличное Рождество!
И я так действительно думаю. Билли не позволил прошлому предопределить свое будущее – и я не позволю. Мама с папой погибли, и, какими бы ни были обстоятельства их смерти, ничто этого не изменит.
Джоан должна вернуться с Эллой только через час. Не обращая внимания на пропитанную влагой одежду, я надеваю передник, готовлю и ставлю в духовку два противня с пирожками, а затем наливаю в кастрюлю красное вино, нарезаю в глинтвейн дольки апельсинов, добавляю специи и щедро сдабриваю напиток бренди. Я как раз убавляю огонь под кастрюлей до минимума, когда в дверь звонят. Сполоснув руки, я оглядываюсь в поисках полотенца. Дверной звонок разрывается.
– Иду я, иду!
Рита гавкает – всего один раз. Я опускаю ладонь ей на ошейник, натягиваю поводок – с одной стороны, чтобы остановить ее, с другой же, чтобы успокоиться самой. Рита тихонько рычит, будто заведенный моторчик, но больше не лает. Хвост ее бешено мельтешит, а значит, на крыльце не чужой человек.
Наша входная дверь выкрашена в белый, в верхней ее части – витражное стекло, расцвечивающее кафельный пол бликами света. Когда на крыльце кто-то стоит, тень тянется по полу, нарушая радужный узор. В детстве я обходила тень стороной, открывая дверь, даже приподнималась на цыпочки. Было что-то пугающее в том, чтобы наступить на чужую тень.
Зимнее солнце низко повисло над горизонтом, и очертания тени вытянулись, как в кривом зеркале, голова тени почти касается перил лестницы. Как в детстве, я крадусь вдоль стены. Рите чужды мои суеверия – она бежит по тени, цокая коготками, пролетает последние полметра юзом и замирает перед дверью.
Я проворачиваю ключ. Распахиваю дверь.
А затем на мир обрушивается тишина, и я чувствую только биение крови в ушах. Я вижу, как по улице проезжает машина, но не слышу ее. В ушах стучит все чаще и чаще, и я хватаюсь за дверную раму, чтобы не упасть, но этого недостаточно, колени у меня подгибаются, и… этого не может быть. Не может быть.
Но на крыльце… другая… и все-таки та же…
На крыльце, живая, стоит моя мать.
Часть II
Глава 27
Анна
Я утратила дар речи. И дар мысли. Тысячи вопросов проносятся в моей голове. Быть может, я сошла с ума? Раз мне кажется, что моя мать – моя умершая мать – стоит на моем пороге?
Ее волосы – они всегда были длинными, и она красила их в пепельно-русый, сколько я себя помню, – сейчас иссиня-черные, короткие, подстриженные под каре.
На ней очки в уродливой проволочной оправе и бесформенное мешковатое платье – такого она никогда не носила.
– Мама? – шепчу я.
Мне страшно произнести это слово вслух: вдруг чары разрушатся и моя мать – моя мать в этом странном новом облике – исчезнет столь же быстро, как и появилась.
Она открывает рот, но похоже, что не только я онемела. Я вижу, как слезы каплями повисают на ее ресницах, катятся по щекам, – и чувствую влагу на своем лице.
– Мама? – уже громче, но все еще неуверенно произношу я.
Я не понимаю, что происходит, но и не хочу этого знать. Мама вернулась ко мне. Мне дали второй шанс. В груди давит, и мне кажется, что ребра не выдержат бешеного биения сердца. Я отпускаю Риту – мне нужно высвободить руки. Не могу дышать, мне нужно коснуться своего лица, ощутить свое физическое присутствие в реальности. Но как это может быть реальностью?
Этого не может быть.
Не может быть!
Рита принимается прыгать вокруг мамы, лижет ей руки, жмется к ногам, скулит, безудержно бьет хвостом. Мама сбрасывает оцепенение, сковавшее ее, как и меня, и нагибается погладить Риту. От этого привычного жеста я невольно охаю – и прихожу в себя, словно выныривая из-под воды.
– Ты… – Слова даются мне с трудом, будто я только научилась говорить. – Ты правда здесь?
Она выпрямляется. Вздыхает. Уже не плачет, но в ее глазах такая боль, будто это она скорбит по мне. Жизнь песком струится у меня под ногами, и я больше не знаю, что реально, а что нет. Может быть, весь прошлый год был кошмаром? Или это я умерла? Мне так и кажется. Голова у меня кружится, колени подкашиваются, и мама делает шаг вперед, протягивая ко мне руку, чтобы удержать.
Я отшатываюсь, мне страшно от собственного смятения чувств, и мама отдергивает руку, в ее глазах – горечь. Я уже рыдаю в полный голос, и мама оглядывается на дорогу. Каждое ее движение до боли знакомо. Каждое движение подтверждает, что все происходящее – не плод моего воображения. Я не галлюцинирую, не сошла с ума. Она не призрак. Она действительно здесь. Она жива. Она дышит.
– Что происходит? – слышу я свой голос. – Я не понимаю.
– Можно мне войти?
Это голос моей матери – низкий, спокойный. Голос, к которому я так привыкла с детства. Таким тоном она рассказывала мне сказки на ночь, таким тоном успокаивала меня, когда мне снились кошмары. Она зовет Риту, уставшую наматывать круги перед хозяйкой и принюхивающуюся к гравию перед крыльцом. Собака сразу же слушается ее и забегает внутрь. Мама беспокойно оглядывается, переминается на пороге, ждет, когда я приглашу ее в дом.