Клэр Макинтош – Личный мотив (страница 68)

— Я не в его вкусе, — сказала ты. — Он…

— Не говори со мной, как с идиотом, Дженнифер! У меня есть глаза. И я вижу, что происходит между вами.

Ты резко затормозила под красный свет светофора, а затем снова резко тронулась, когда зажегся зеленый. Я повернулся на своем сиденье, чтобы все время видеть тебя. Я хотел прочесть выражение твоего лица, понять, о чем ты думаешь. И думаешь ли ты сейчас о нем. Я видел, что так оно и было, хотя ты и пыталась это скрыть.

Как только мы доберемся домой, я пресеку это, положу этому конец. Как только мы доберемся домой, ты у меня перестанешь думать вообще.

46

Здание Бристольского Суда Короны старше, чем у суда магистрата, и важно ворчит своими коридорами, отделанными деревянными панелями. В зал суда входят и выходят приставы, и от их развевающихся черных мантий бумаги на столе секретаря подлетают, когда они проходят мимо. Здесь стоит некомфортная тишина, как в библиотеке, где хочется кричать оттого, что там никто не разговаривает, и я крепко прижимаю ладони к глазным яблокам. Когда я убираю руки, изображение теряет фокус. Мне бы хотелось, чтобы так и оставалось: размытые очертания предметов и неясные фигуры выглядят менее устрашающими, менее серьезными.

Теперь, когда я здесь, мне уже страшно. Бравада в моем сознании, с какой я двигалась к этому дню, исчезла, и хотя я в ужасе думаю о том, что Иен сделал бы со мной, если бы меня выпустили, я точно так же боюсь того, что ждет меня в тюрьме. Я сжимаю кулаки и впиваюсь ногтями в ладони. Мое воображение заполнено эхом шагов, приближающихся по металлическим переходам, узкими койками в серых камерах с такими толстыми стенами, что никто не услышит, даже если я закричу. Я чувствую резкую боль и, опустив глаза, вижу, что поцарапала себя до крови, а когда я вытираю ее, на моей ладони остается широкий розовый мазок.

В загородке, куда меня поместили, хватит места для нескольких человек; здесь два ряда привинченных к полу кресел, сиденья которых сейчас подняты, как в кинотеатре. С трех сторон это место окружено негармонично смотрящейся здесь стеклянной стеной, и по мере того, как зал суда заполняется зрителями, я все беспокойнее ерзаю на стуле. Сейчас людей во много раз больше, чем на первом слушании. На их лицах уже не умеренное любопытство магистратных tricoteuses, а открытая ненависть жаждущих правосудия. Мужчина с оливкового цвета кожей и в кожаной куртке на два размера больше нужного не сводит с меня глаз, рот его перекошен от молчаливой злости. Я начинаю плакать, а он качает головой и презрительно кривит губы.

Я засовываю руку в карман, где лежит фото Джейкоба, и нащупываю пальцами уголки.

Представительство сторон процесса тоже увеличилось: у каждого из барристеров[17] есть своя команда, которая сидит позади ряда письменных столов и периодически наклоняется друг к другу, чтобы срочно переговорить. Похоже, барристеры и приставы — единственные, кто чувствует себя здесь как рыба в воде. Они нахально обмениваются громкими шутками, а я думаю, почему так устроен этот суд, почему эта система намеренно настроена против тех, кто в ней нуждается. Дверь распахивается, и в зал входит еще одна группа людей, сдержанных и настороженных. Дыхание у меня перехватывает, потому что я вижу среди них Анну. Она проскальзывает на первый ряд и садится рядом с юношей в кожаной куртке, который берет ее за руку.

Вы должны помнить, что он был мальчиком. Что у него была мама. И что сердце ее теперь разрывается.

Единственным незаполненным пространством в зале остается скамья присяжных, все ее двенадцать мест сейчас пусты. Я представляю себе эти ряды, когда они заняты мужчинами и женщинами, которые сморят, как я говорю, и принимают решение о моей виновности. Я лишила их этого, оградила от мук сомнений относительно того, правильное ли решение они приняли, избавила Анну от лишней боли, чтобы смерть ее сына еще раз не разбиралась подробно в зале суда. Рут Джефферсон пояснила, что это сыграет мне на руку: судьи относятся более снисходительно к тем, кто экономит расходы суда на проведение процесса.

— Встать, суд идет.

Судья стар, и на его лице написано, что перед ним прошли истории тысяч семей. Его острый взгляд разом охватывает весь зал, но на мне не задерживается. Я для него всего лишь еще одна глава в долгой карьере, полной трудных решений. Я думаю, решил ли он уже что-то в отношении меня, знает ли уже, сколько я буду сидеть.

— Ваша честь, Корона представляет перед судом дело против Дженны Грей… — Секретарь читает это по бумажке четким, равнодушным голосом. — Мисс Грей, вы обвиняетесь в причинении смерти путем опасного вождения и в том, что после этого не остановились и не сообщили о случившемся инциденте. — Она смотрит на меня. — Признаете ли вы себя виновной?

Я прижимаю ладонь к фотографии в кармане.

— Признаю.

Со стороны мест для публики раздается приглушенное всхлипывание.

Ее сердце разрывается.

— Прошу садиться.

Теперь встает барристер со стороны обвинения. Он берет стоящий на столе графин и медленно, как бы неохотно наливает себе воды. Журчание воды, льющейся в стакан, сейчас единственный звук в зале, и когда уже все взгляды направлены на него, он начинает:

— Обвиняемая признала себя виновной в смерти пятилетнего Джейкоба Джордана. Она признала, что стиль ее вождения в тот вечер в конце ноября был далек от взвешенного и благоразумного. На самом деле полицейское дознание показало, что машина мисс Грей непосредственно перед столкновением заехала на тротуар и что ехала она со скоростью от тридцати восьми до сорока двух миль в час, а это существенно превышает ограничение в тридцать миль в час, действующее в городе.

Я судорожно сжимаю перед собой руки. Я стараюсь дышать медленно и ровно, но в груди ощущается какая-то тяжесть, которая мешает мне нормально вдохнуть. Мой пульс эхом отдается в голове, и я закрываю глаза. Я вижу капли дождя на ветровом стекле, слышу крик — мой крик! — когда замечаю бегущего мальчика, который повернул голову, чтобы что-то сказать своей маме.

— Более того, Ваша честь, после наезда на Джейкоба Джордана, убившего его, как считает полиция, прямо на месте, обвиняемая не остановилась. — Барристер обводит взглядом зал, в отсутствие присяжных его риторика тратится впустую. — Она не вышла из машины. Не позвала на помощь. Не высказала раскаяния в случившемся, не оказала практического содействия. Вместо этого обвиняемая уехала прочь, оставив пятилетнего Джейкоба на руках его потрясенной матери.

Я помню, как она склонилась над сыном: ее распахнутое пальто почти полностью закрывало его, защищая от дождя. Свет фар выхватил из темноты все детали, и я прижимаю ладони к губам, боясь дышать.

— Вы можете подумать, Ваша честь, что такую первую реакцию можно объяснить шоковым состоянием. Что обвиняемая могла уехать в панике и что через несколько минут или часов, а может быть, и через день, уже придя в себя, она начала совершать правильные поступки. Однако вместо этого, Ваша честь, обвиняемая уехала и спряталась за сотню миль отсюда в деревне, где ее никто не знает. Она осталась верна себе. Сегодня она признает себя виновной, но признание это вызвано пониманием того, что больше бежать некуда. Поэтому Корона, при всем уважении к суду, требует, чтобы это было принято во внимание при вынесении приговора.

— Благодарю вас, мистер Ласситер.

Судья делает пометку в своем блокноте, а барристер от стороны обвинения склоняет голову, прежде чем сесть, и при этом запахивает полы своей мантии. Ладони у меня потеют. Со стороны публики на меня накатывает волна ненависти.

Теперь свои бумаги собирает барристер от защиты. Несмотря на признание себя виновной, несмотря на понимание, что я должна заплатить за то, что произошло, мне вдруг хочется, чтобы Рут Джефферсон поборолась за меня. При мысли о том, что это моя последняя возможность что-то сказать суду, к горлу подступает тошнота. Пройдет всего несколько мгновений, и судья вынесет приговор, а тогда уже будет слишком поздно.

Рут Джефферсон встает, однако прежде, чем она успевает заговорить, дверь зала суда с грохотом распахивается. Судья поднимает строгий взгляд, в котором читается очевидное неодобрение.

Патрик кажется в зале суда настолько не на своем месте, что поначалу я его даже не узнаю´. Он смотрит на меня, явно шокированный тем, что я сижу в наручниках в коробке из пуленепробиваемого стекла. Что он здесь делает? Тут я понимаю, что вошедший с ним мужчина — это ДИ Стивенс. Он коротко кивает судье, а потом проходит в центр зала суда и, наклонившись к барристеру службы криминального преследования, что-то шепотом говорит ему.

Барристер внимательно слушает, быстро пишет записку и протягивает руку через длинную скамью, чтобы передать ее Рут Джефферсон. Наступает тягостная тишина, как будто все в зале затаили дыхание.

Мой адвокат медленно читает записку и встает.

— Ваша честь, не могли бы вы разрешить сделать короткий перерыв?

Судья Кинг вздыхает.

— Миссис Джефферсон, неужели есть необходимость напоминать вам, сколько еще сегодня дел к рассмотрению? У вас было шесть недель на консультации с клиенткой.

— Прошу прощения, Ваша честь, но только что стала известна новая информация, которая может существенно смягчить вину моей подзащитной.