Клэр Макинтош – Личный мотив (страница 64)

— Мы разберемся с этим, — просто сказала Мэгс. — Извинимся перед людьми, которых Том обидел, вернем вещи, которые он украл, и, что самое главное, выясним, почему он это делает.

Рей молчал. Ему было невообразимо трудно заставить себя произнести это вслух, но после того, как эта мысль пришла в голову, держать ее в себе он не мог.

— Это я виноват? — спросил он. — Это из-за того, что меня не было с ним рядом в нужный момент?

Мэгс взяла его за руку.

— Не нужно, так ты доведешь себя до сумасшествия. Моей вины в этом не меньше, чем твоей, я же этого тоже не видела.

— Но мне следовало больше времени проводить дома!

Мэгс не стала его переубеждать.

— Прости меня, Мэгс. Так не будет все время, обещаю тебе. Мне нужно просто дослужиться до суперинтенданта, и…

— Но ведь тебе нравится работа ДИ.

— Да, но…

— Так зачем идти на повышение и оставлять ее?

Рей на мгновение опешил.

— Ну, ради всех нас. Чтобы мы могли позволить себе больший дом, чтобы тебе не нужно было возвращаться на работу.

— Но я хочу вернуться на работу! — раздраженно выпалила Мэгс, поворачиваясь к нему. — Дети весь день в школе, ты на работе… Я хочу какого-то занятия для себя. Планирование новой карьеры дает мне цель, которой у меня не было столько лет. — Она посмотрела на Рея, и выражение ее лица смягчилось. — Ох, какой же ты все-таки тупица!

— Прости меня, — снова повторил Рей.

Мэгс наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Не трогай Тома сегодня вечером. Завтра я поведу его в школу, и мы с ним поговорим. А пока что давай подумаем о нас с тобой.

Проснувшись, Рей увидел, что Мэгс осторожно ставит чашку с чаем у его кровати.

— Я подумала, что ты, наверное, захочешь встать пораньше, — сказала она. — Сегодня день вынесения приговора для Грей, верно?

— Да, но туда может пойти и Кейт. А я останусь дома и вместе с тобой поговорю с Томом.

— И пропустишь момент своей славы? Все нормально, правда. Иди. А мы с Томом побудем вдвоем, как это было, когда он был совсем маленьким. У меня такое ощущение, что ему нужны не наши разговоры: ему нужно, чтобы его выслушали.

Рей подумал о том, какая у него мудрая жена.

— Из тебя выйдет блестящий педагог, Мэгс. — Он взял ее за руку. — Я недостоин тебя.

Мэгс улыбнулась.

— Возможно, но, боюсь, тебе от меня все равно не отделаться.

Она сжала его руку и пошла вниз, оставив Рея наедине с чашкой чая. Он задумался над тем, сколько времени уже ставит работу выше интересов семьи, и вынужден был со стыдом признать, что просто не помнит, когда было по-другому. Он должен это изменить. Должен начать ставить на первое место Мэгс и детей. Как он мог быть настолько слепым в отношении ее потребностей и того факта, что она на самом деле хочет вернуться на работу? Разумеется, не он один временами находит свою жизнь несколько тусклой. Мэгс решала это вопрос, мечтая о новой карьере. А что делает в этом случае сам Рей? Он подумал о Кейт и почувствовал, что краснеет.

Приняв душ и одевшись, Рей спустился вниз и принялся искать свой пиджак.

— Он здесь! — крикнула Мэгс, выходя из гостиной с пиджаком в руках. Она взглянула на уголок пластикового пакета, торчавший из кармана. — Что это?

Рей вытащил его и показал ей.

— Это что-то, что может быть связано с делом Грей. А может быть, и не связано. Я пытаюсь выяснить, что это за логотип.

Мэгс взяла пакет и внимательно посмотрела на карточку.

— Это человек, разве не так? — без тени сомнения сразу сказала она. — Который кого-то обнимает.

У Рея отвисла челюсть. Он взглянул на карточку и тут же понял, что Мэгс имеет в виду. То, что ему казалось разорванной непропорциональной восьмеркой, на самом деле было головой и плечами, а руки обнимали фигурку поменьше, повторявшую очертаниями первую.

— Ну конечно же! — воскликнул он.

Он вспомнил дом на Грэнтем-стрит, с массой замков и плотными шторами на окнах, которые закрывали от посторонних взглядов происходящее внутри. Он подумал о Дженне Грей и постоянном страхе, читавшемся в ее глазах, и постепенно у него начала вырисовываться вся картина.

— Черт, я все неправильно понял, — сказал он.

— Что неправильно понял? — спросила Мэгс.

Но Рей уже ушел.

43

Вход в Бристольский Суд Короны спрятан на узенькой улочке, в полной мере соответствующей своему названию — Смолл-стрит.

— Я должен буду высадить тебя здесь, детка, — говорит мне водитель такси. Если он и узнал меня по фотографиям в газете, то виду не подает. — Сегодня перед судом что-то происходит, я не поведу машину через толпу.

Он останавливается на углу улицы, где из паба «Олл бар уан» после обеденной «заправки» выходит группка самодовольных молодых людей. Один из них похотливо косится на меня.

— Хочешь выпить, красотка?

Я отвожу глаза в сторону.

— Фригидная корова, — бормочет он, и его друзья дружно ржут.

Я набираю побольше воздуха в легкие и стараюсь совладать с паникой, когда оглядываюсь по сторонам и ищу глазами Иена. А вдруг он здесь? И как раз в этот момент следит за мной?!

Высокие здания по обе стороны Смолл-стрит стоят плотно друг к другу, образуя затененный проход с гулким эхом, от которого меня бросает в дрожь. Не успеваю я пройти и нескольких шагов, как понимаю, что имел в виду таксист. Проезжая часть перекрыта дорожным ограждением, за которым сгруппировались примерно три десятка протестующих. У некоторых на плечах плакаты, а на ограждении растянуто громадное полотно. На нем красной краской жирно написано «УБИЙЦА!», и с каждой буквы до самого низа капают нарисованные капли крови. Сбоку от группы стоит пара полицейских во флуоресцентных жилетах, которые, судя по их внешнему виду, совершенно не обеспокоены монотонным скандированием, которое я слышу с другого конца Смолл-стрит:

— Правосудия ради Джейкоба! Правосудия ради Джейкоба!

Я медленно иду к зданию суда, жалея, что не сообразила захватить шарф или темные очки, и краем глаза замечаю на противоположном тротуаре какого-то мужчину. Он стоит, прислонившись к стене, но, увидев меня, выпрямляется и достает из кармана телефон. Я ускоряю шаг, стараясь как можно быстрее войти в здание суда, но он не отстает, идя по другой стороне улицы. Он делает короткий звонок, длившийся всего несколько секунд. По карманам его жилета рассованы, как я теперь вижу, линзы фотокамеры, а на плече болтается черный футляр. Он забегает вперед, открывая на ходу футляр и доставая фотоаппарат, после чего корректирует объектив плавным, отточенным за долгие годы практики движением и фотографирует меня.

Не буду обращать на них внимания, судорожно дыша, решаю я. Просто пройду в суд, как будто их там нет. Вреда причинить они мне не могут — полиция находится здесь, чтобы держать их за барьером, — так что я буду вести себя так, словно их не существует.

Уже повернув ко входу в здание суда, я вижу репортершу с волосами, завязанными хвостом, которая приставала ко мне, когда я выходила из суда магистрата несколько недель назад.

— Пару слов для «Пост», Дженна. Есть шанс переубедить суд?

Я отворачиваюсь от нее и столбенею, поняв, что стою прямо лицом к демонстрантам. Скандирование растворяется в злобных выкриках и насмешках, и внезапно они бросаются в мою сторону. Ограждение опрокидывается и падает на мостовую, и звук этот разносится в узком переулке между высокими зданиями, как грохот выстрела. Полицейские лениво двигаются им наперерез, расставив руки в стороны и заставляя протестующих отступить за линию. Некоторые из них продолжают кричать, но большинство уже смеются и весело болтают друг с другом, словно идут по магазинам. Вышли из дому поразвлечься…

Группа отхлынула назад, и полицейские поднимают ограждение, вновь устанавливая его вдоль границы разрешенной зоны, но одна женщина остается стоять передо мной. Она моложе меня — ей лет двадцать пять, может, чуть больше, — и, в отличие от других демонстрантов, плаката или баннера у нее нет, но она что-то сжимает в руке. Ее коричневое платье чуть коротковато, на ней черные колготки и совершенно не сочетающиеся с ними грязные белые кеды. Полы ее пальто распахнуты, несмотря на холодную погоду.

— Он был такой славный малыш, — тихо говорит она.

И сразу же я узнаю в ней черты Джейкоба. Эти голубые, чуть раскосые глаза, лицо в форме сердца с небольшим заостренным подбородком.

Демонстранты умолкают. Все смотрят на нас.

— Он почти никогда не плакал, даже когда болел, он просто лежал рядом, смотрел на меня и ждал, когда ему станет лучше.

Она говорит на отличном английском, но с акцентом, который я не могу идентифицировать. Вероятно, она откуда-то из Восточной Европы. Голос у нее размеренный, как будто она пересказывает что-то, выученное наизусть, и, хотя она проявляет твердость, мне кажется, что она испугана этой встречей не меньше, чем я. А может быть, даже больше.

— Я была совсем молоденькой, когда родила его. Сама еще ребенок. Его отец был против ребенка, но я не могла заставить себя прервать беременность. Я уже тогда любила его. — Она говорит спокойно, без всяких эмоций. — Джейкоб — все, что у меня было.

На мои глаза наворачиваются слезы, и я презираю себя за такую реакцию, тогда как у матери Джейкоба глаза сухие. Я заставляю себя стоять неподвижно и не вытирать щеки. Я знаю, что она, как и я, думает сейчас о том вечере, когда смотрела на залитое дождем ветровое стекло, щурясь в ярком свете фар. Сегодня между нами уже ничего нет, и она может видеть меня так же четко, как и я ее. Я не понимаю, почему она не бросается на меня, почему не бьет, не кусает, не царапает ногтями мое лицо. Не знаю, могла бы я оставаться такой сдержанной, окажись на ее месте.