Клэр Макинтош – Личный мотив (страница 10)
Когда он вошел, Мэгс загружала посудомоечную машину, засовывая туда тарелки с такой злостью, что Рей вздрогнул. Волосы ее были заплетены в косу, одета она была в брюки от спортивного костюма и его старую футболку. Он подумал, когда это она перестала следить за тем, что носит, и тут же возненавидел себя за эту мысль. Не ему замечать подобные вещи.
— Прости меня, — сказал он. — Совершенно из головы вылетело.
Мэгс уже открыла бутылку красного вина. Рей заметил, что при этом она достала только один бокал, но решил, что неумно с его стороны сейчас заострять на этом внимание.
— Я очень редко, — начала она, — прошу тебя сделать что-то в какое-то определенное время. Я знаю, что иногда работа должна оказываться на первом месте. Я могу это понять. Правда. Но об этом собрании у тебя в дневнике было записано еще две недели назад. Две недели! И ты мне обещал, Рей.
Голос Мэгс предательски задрожал, и Рей осторожно обнял ее одной рукой.
— Еще раз прости. Это было ужасно?
— Это было нормально. — Она сбросила руку Рея и, сев за кухонный стол, сделала большой глоток вина. — Я имею в виду, что ничего страшного они не сказали, только то, что Том, похоже, не вполне освоился в этой школе, — так же, впрочем, как и другие дети, — и они немного обеспокоены этим.
— И что по этому поводу делают учителя? — Рей достал из шкафа бокал для себя, налил вина и присоединился к Мэгс за столом. — Вероятно, они беседовали с ним?
— Очевидно, Том сказал им, что все в порядке, — пожала плечами Мэгс. — Миссис Хиксон пыталась что-то сделать, чтобы мотивировать его и как-то вовлечь в занятия, но он все время молчит. Она сказала мне, что думает, может, он просто такой тихий ребенок.
Рей фыркнул.
— Тихий? Наш Том?
— Вот именно. — Мэгс взглянула на Рея. — Мне тебя там правда очень не хватало.
— Как-то совершенно вылетело из головы… Извини меня, Мэгс. Это был еще один длинный, напряженный день, а потом я зашел в паб пропустить кружку пива.
— Со Стампи?
Рей кивнул. Мэгс питала слабость к Стампи, который был крестным у их Тома, и прощала их с Реем пиво после работы с терпимостью жены, признающей потребность мужа в «мужской компании». Про Кейт он решил не упоминать, сам толком не поняв, почему так поступает.
Мэгс вздохнула.
— И что нам делать?
— С ним все будет хорошо. Послушай, это ведь новая школа, а для детей переход из младшеклассников в среднюю школу — большое событие. Долгое время он был крупной рыбой в маленьком пруду, а теперь он плавает бок о бок с акулами. Я поговорю с ним.
— Только не нужно читать ему одну из твоих лекций…
— Не собираюсь я читать ему никаких лекций!
— …этим ты только хуже сделаешь.
Рей прикусил язык. Они с Мэгс были неплохой командой, но во всем, что касалось родительского воспитания, их подходы совершенно разнились. Мэгс держалась с детьми намного мягче, была склонна баловать их, вместо того чтобы позволять им самим твердо становиться на ноги.
— Я не буду читать ему лекций, — пообещал он.
— В школе предложили понаблюдать за ситуацией месяц-другой, а через пару недель после каникул встретиться и еще раз поговорить на эту тему. — Мэгс выразительно посмотрела на Рея.
— Назови мне точную дату, — сказал он. — Буду там как штык.
6
Я кричу во сне и просыпаюсь от этого крика. Солнце еще не встало, но в спальне горит свет: мне трудно переносить темноту вокруг себя. Гулко стучит сердце в груди, и я сосредоточиваюсь на том, чтобы успокоить дыхание.
Медленный вдох-выдох.
Вдох-выдох.
Тишина действует на меня угнетающе, а не успокаивающе; ногти впиваются в ладони, оставляя отметины в виде полумесяцев, пока я жду, когда уляжется паника. Мои сны становятся все более интенсивными, более яркими и реалистичными. Я
Эти ночные кошмары начались не сразу, но сейчас они со мной, и они не прекращаются. Каждую ночь я лежу в постели, борюсь со сном и проигрываю в голове разные сценарии, как в детских книгах, где читатель сам может выбрать, чем закончится эта история. Я крепко зажмуриваю глаза и проживаю альтернативное окончание. То, в котором мы стартуем на пять минут раньше или на пять минут позже. То, в котором Джейкоб жив и даже сейчас спит в своей кроватке, а его густые темные ресницы спокойно лежат на округлых щечках. Но ничего не меняется. Каждую ночь я заставляю себя просыпаться затемно, как будто, переживая раз за разом этот кошмар, могу как-то изменить реальность. Однако это кажется уже устоявшейся системой поведения, и я на протяжении многих недель просыпаюсь по нескольку раз за ночь от глухого удара бампера в маленькое детское тельце и своего бессмысленного крика, когда оно переворачивается в воздухе и падает на мокрую дорогу.
Я превратилась в затворницу, замкнутую в каменных стенах этого коттеджа, отваживающуюся лишь на короткие походы в деревенский магазин за молоком и питающуюся практически только тостами и кофе. Трижды я принимала решение навестить Бетан в парке трейлеров и трижды передумывала. Я бы очень хотела заставить себя пойти к ней. У меня уже очень давно не было подруги — ровно столько, сколько прошло с тех пор, как я в последний раз нуждалась в друзьях.
Я сжимаю левую руку в кулак, а затем разжимаю пальцы, которые одеревенели во сне. Боль теперь уже редко беспокоит меня, но чувствительность в ладонь не вернулась, и два пальца остаются онемевшими. Я сжимаю кисть, чтобы разогнать покалывания невидимых иголочек. Мне, конечно, нужно бы обратиться в больницу, но все это кажется таким несущественным по сравнению с тем, что произошло с Джейкобом, и эта боль кажется мне справедливо заслуженной. Поэтому я просто забинтовываю руку, как могу, а потом каждый день, стиснув зубы, снимаю повязку с поврежденной кожи. Постепенно она заживает: теперь линия жизни на моей ладони навечно пропала под слоем шрамов.
Я высовываю ноги из-под груды одеял на кровати. Наверху отопления нет, и стены блестят от сконденсировавшейся на них влаги. Я быстро натягиваю тренировочные брюки и спортивный свитер, не вытаскивая волосы из-под воротника, и шлепаю вниз. От холода плитки на полу захватывает дыхание, и я быстро натягиваю кроссовки, после чего отодвигаю засов, чтобы открыть входную дверь. Я всегда вставала рано, с восходом солнца, чтобы работать в студии. Без работы я чувствую себя потерянной, как будто топчусь на месте в поисках своего нового «я».
Летом, думаю, тут будут туристы. Не в это время и, наверное, не так далеко от моря, как мой коттедж, но на пляже — определенно будут. Однако пока что все здесь мое, и это утешает. Тусклое зимнее солнце пробивается из-за верхушки утеса, и тропинка, бегущая вокруг залива, отмечена ледяным блеском гальки. Я начинаю бежать, оставляя за собой облачка влажного тумана. В Бристоле я никогда не бегала трусцой, но тут заставляю себя пробегать по нескольку миль.
Я вхожу в ритм с биением сердца и размеренно бегу в сторону моря. Мои кроссовки топают по каменистому грунту, но благодаря ежедневным пробежкам двигаюсь я уверенно и не спотыкаюсь. Ведущая к берегу дорога знакома мне настолько хорошо, что я могла бы пройти по ней даже вслепую, и я, спрыгнув вниз, через последние несколько футов тропы оказываюсь наконец на влажном песке пляжа. Держась поближе к скале, я медленно бегу вдоль залива, пока каменная стена не подталкивает меня вплотную к воде.
Сейчас отлив, и море отошло, оставив за собой полоску мусора и плáвника, которая напоминает линию в ванне, когда из нее спустили грязную воду. Свернув от скал, я ускоряюсь и бегу по обнажившемуся морскому дну, чувствуя, как намокают ноги в песке. Нагнув голову под обжигающим ветром, я убегаю от прилива и во весь опор мчусь вдоль берега. Легкие начинают гореть, а в ушах громко стучит кровь. Когда я подбегаю к краю песка, надо мной нависает следующий утес, но вместо того, чтобы притормозить, я ускоряюсь. Ветер хлещет волосами мне по лицу, и я мотаю головой, чтобы отбросить их назад. Я еще разгоняюсь, но за долю секунды до того, как врезаться в ожидающую меня скалу, выставляю руки и бьюсь ладонями о холодный камень. Я жива. Я окончательно проснулась. Ночной кошмар позади.
Адреналин постепенно рассасывается, и я, начиная дрожать, возвращаюсь обратно, туда, откуда пришла. Мокрый песок уже поглотил отпечатки моих ног, оставленные во время спринта между скалами. Мне попадается обломок ветки, я поднимаю его и очерчиваю круг вокруг себя. Но еще до того, как я отрываю деревяшку от земли, жидкий песок смыкается за ней, не оставляя следа. Разочарованная, я отхожу на несколько шагов дальше от моря и черчу еще один круг. Получается уже лучше. Внезапно мне хочется написать на песке свое имя, как ребенку, приехавшему к морю с родителями, и я улыбаюсь этой детской причуде. Палка у меня тяжелая и скользкая, но я все же вырисовываю все буквы, а потом отхожу назад, чтобы полюбоваться своей работой. Мне кажется странным увидеть собственное имя таким бесстыдно обнаженным. Я столько времени оставалась невидимой, что уже не знаю, кто я теперь. Скульптор, который ничего не лепит. Мать без ребенка. Но буквы эти очень даже видимые. Они кричат, и они достаточно большие, чтобы их можно было рассмотреть с вершины прибрежной скалы. Я ощущаю трепет от страха и возбуждения. Я иду на риск, но это приятное чувство.