Клер Макгоуэн – Меня зовут Шон (страница 42)
— Миссис Тредвей? — неуверенно спросила я, и доктор Холт, чуть отступив, ободряюще кивнул мне.
Она обернулась, и в свете, падавшем от окна, я увидела, что половина ее лица сгорела почти полностью.
Медсестра сказала нам, что миссис Тредвей не всегда в своем уме. «Бывают хорошие дни, бывают плохие», — так часто говорят. Она попала в этот интернат двадцать с лишним лет назад, когда ей было чуть за сорок. После пожара. В общем, не старухой, но, похоже, жизнь ее практически закончилась в тот день, когда она потеряла почти всю семью.
— Как это произошло? — спросила я ее, присев рядом на низкий табурет. — Простите. Должно быть, вам больно вспоминать.
Я сбивчиво объяснила ей, кто я такая и почему хочу узнать о ее прошлом. Сказала, что «пишу кое-что», не уточняя, что именно. Но миссис Тредвей это, казалось, и не интересовало. И слушала она мои объяснения через слово, а то и через два. Она словно потерялась во времени.
— Был пожар. Они погибли — Чарльз и малыш Себби.
— Сочувствую. Это был несчастный случай?
Она посмотрела на меня, и я вздрогнула, увидев на ее изувеченном лице серые глаза Норы.
— Сказали, что это я виновата. Уснула с сигаретой. Здесь мне курить не разрешают, — она пошевелила узкой кистью руки.
Я узнала характерный жест заядлого курильщика, беспокойное постукивание пальцами.
— Я слышала, что… это могло быть не так.
— Элинор. Она не пострадала при пожаре. Сказала, что не могла уснуть и пошла гулять с собаками. Она любила этих псин. Я собиралась избавиться от них, когда она уедет.
— Куда она собиралась? — Говорливая собачница упоминала, что Норе было где-то лет шестнадцать, когда случился пожар.
— В школу. Интернат. Я ничего не могла с ней поделать. Она хотела только играть на фортепиано и гулять с парнями, — некогда красивые губы скривились. — Она была шлюхой. И неуправляемой.
Голос миссис Тредвей звучал так бесстрастно, что грубое слово ошарашило меня, словно пощечина. То же самое слово, что было оставлено на снегу перед моим домом. Может, поэтому Нора его и выбрала?
— Себби мог стать чудесным человеком. Знаете, а ведь он даже не должен был оказаться дома в ту ночь. Собирался ночевать у друга, но в конце концов не сложилось. Такой ужас, — и снова никаких эмоций в голосе, словно женщина была под завязку накачана лекарствами.
— Думаете, она…
Я не знала, как это сказать. Я все еще пыталась осознать тот факт, что Нора, моя тихая соседка, устроила пожар, погубивший всю ее семью, включая младшего брата.
— Уверена, это она устроила. Не знаю как. Но это ее вина, не моя, — слабо попыталась оправдаться миссис Тредвей.
Что-то мелькнуло в ее глазах, и мне показалось, что рассудок ее куда яснее, чем она старалась показать.
— Кто вы такие? Зачем вам все это знать?
— Простите… Да, Элинор.
— Значит, она жива, — миссис Тредвей смахнула былинку со штанины, и я снова обратила внимание на ее тонкие и красивые запястья, совсем как у Норы. — Какая жалость! произнесла ее мать, вновь словно сбивая пальцем пепел с воображаемой сигареты. — И она получила все, что хотела. Чертово фортепиано! Знаете, я однажды прищемила ей пальцы крышкой. Надо было шарахнуть эту тварь посильнее! — произносимая с аристократическим выговором, брань звенела колокольным звоном. — Она получила все. Успех, деньги. Я слышала, она даже замуж вышла! Это она должна была сдохнуть, а не Себби!
Я ничего не ответила, потихоньку пятясь от той тьмы, что окружала эту женщину. Должно быть, Нора не виделась с матерью с самого пожара, с 1992 года. Ее мать была уверена, что это она устроила поджог, спалила дом дотла и убила собственных отца и брата. Если это так — и впрямь, не странно ли, что Нора оказалась на улице в такой час, и ее любимые собаки спаслись, а остальные — нет? — это означало, что она не остановится ни перед чем. Даже перед тем, чтобы причинить вред ребенку. Руки сами снова потянулись к животу, к той хрупкой жизни, что я носила в себе. Что я наделала? Какой опасности я подвергла невинное дитя?
Я впервые представила себе, что говорю с ним или с ней, пытаюсь объяснить, какую ужасную глупость я совершила.
В дверях появился доктор Холт с картонной папкой в руках.
— Они дали мне взглянуть на ее историю болезни, — тихо сказал он. — Она напичкана лекарствами по уши. Видимо, после пожара у нее случился полноценный срыв, а она и до того принимала довольно серьезные лекарства.
— Она… У нее психическое заболевание? — прошептала я, забыв, как это принято называть в наше время.
Он удивленно посмотрел на меня:
— Как вы догадались?
Мэдди
Все думают, что жить за границей — это так здорово! Оставшиеся на родине друзья, несколько лет как окончившие университеты и с трудом привыкавшие к стажировкам по специальности и сменам в «Старбаксе», регулярно выражали свою зависть целыми цепочками эмодзи в «Вотсапе».
Но Мэдди тоже делила стол и кров с матерью и отцом. Правда, происходило это в квартире при английском пабе, который они купили пять лет назад в Ла-Торнаде, небольшом испанском городке, где обосновалось довольно много англичан. В их заведении, пристроившемся между двумя испанскими закусочными, подавали рыбу с картошкой фри, цыпленка карри и разливали английское пиво.
Мэдди постоянно удивляло, что кому-то эта еда нравится больше, чем крокеты, паэлья и чуррос, но в сезон она каждый день видела туристов, жаловавшихся, что в испанских ресторанах не подают бургеры, и с радостью изучавших ламинированные меню паба.
Сейчас стоял мертвый сезон, и родители, уехавшие отдыхать во Флориду, оставили паб на Мэдди, чтобы она «усвоила азы». Но усваивать азы ей не хотелось. Управлять английским пабом в Испании — вовсе не предел мечтаний. Правда, она пока не знала, чего хочет от жизни, но уж точно не этого. В декабре вообще не имело смысла открывать заведение. Народу почти нет, если не считать нескольких алкоголиков из числа местных, которых перестали пускать в другие бары, да редких иностранцев, истосковавшихся по колбаскам с картошкой. Такие, прожив по нескольку лет в Испании, и двух слов не могли связать по-испански и не согласились бы отведать щупальце осьминога, даже если бы им за это заплатили. Мэдди слышала, как одна пара жаловалась, что в местной еде «слишком много глаз».
Но сегодня, когда Мэдди, нацепив неизбежный фартук с карманами, облокотившись на стойку, смотрела по телевизору никогда не выключавшийся спортивный канал (отец говорил, что это привлекает посетителей не меньше, чем знакомая еда), в паб заглянул необычный посетитель.
— У вас открыто?
Вошедший смотрел на нее темно-синими глазами, каких никогда не встретишь в Испании. Девушка выпрямилась, и дешевая мишура, которой мать украсила края стойки, слегка колыхнулась. В неизменные двадцать градусов тепла трудно поверить, что Рождество уже на носу.
— Э… Да. Просто клиентов нет.
— Меня это устраивает, — он присел за барную стойку, явно желая завязать разговор. — Увидел на вывеске картошку фри и не устоял. Очень по ней соскучился.
— Вы здесь на отдыхе? Или… — осторожно спросила Мэдди.
Он задумчиво провел пальцем по коврику на барной стойке.
— Думаю переехать насовсем. Пока присматриваюсь.
— Здесь хорошо, — сказала она, встав за краны. Она рекламировала ненавистный город, в котором оставалась лишь потому, что найти квартиру и работу в Англии казалось абсолютно нереальной задачей. — Здесь прекрасный пляж, когда тепло, приятные люди, хорошая еда.
— Рыба с картошкой? — спросил он, чуть приподняв бровь.
Он явно старше нее. Наверное, чуть за сорок. В темных волосах серебрилась седина. Одет в дорогую рубашку поло и отлично сидящие джинсы. Мэдди нравились мужчины постарше. Мальчишки ее возраста — именно
Она склонилась над барной стойкой, демонстрируя декольте:
— Только никому не говорите, но мне здешняя еда нравится. Морепродукты просто чудесны.
— Знаю. Просто немного ностальгии по дому, не судите строго, — он улыбнулся Мэдди.
— Не буду. Как насчет пинты английского пива к обеду?
Он взял ньюкаслский темный эль и с видимым удовольствием пил его мелкими глотками.
— Просто замечательно. Совсем как дома. В стакане — английский эль, напротив за баром — красивая английская девушка.
Мэдди залилась краской — пусть слова и были невинными, прозвучали они почти неприлично. Парень ее возраста никогда бы не решился назвать ее красивой. Да ее ровесникам и в голову бы не пришло польстить ей, чтобы она не приняла это за подкат. Она решила, что так ей нравится больше. Внезапно зимняя тоска, порожденная необходимостью день за днем протирать липкую стойку в полумертвом приморском городишке, куда-то улетучилась.
— С вас одиннадцать с половиной евро.
Он вынул дорогой на вид кожаный бумажник.
— Черт! Забыл наличку. У меня только десятка.
— Мы принимаем карты, — Мэдди не хотела, чтобы он уходил, ведь он мог и не вернуться.
Он чуть задумался:
— А… ну, ладно.
Она приняла у него карту и вместо имени владельца обнаружила на ней ничего не говорящие инициалы.