Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 11)

– Занятная у тебя худи, – выдавила Вайолет.

– Ага. Это Гриффины. – Он помедлил, счел необходимым уточнить: – Ну, сериал «Гриффины». Вы разве не смотрели?

– Признаю себя виновной.

Ладони у Вайолет вспотели. Прежде она с таким не сталкивалась. Нет, подобные разочарования ее точно не постигали. Подумать только: впервые встречаешь своего пятнадцатилетнего сына – и через пару минут обсуждаешь с ним телевидение.

– Вайолет, – Ханна наконец-то очнулась, – как насчет пуэра?

– Насчет чего?

Ханна уже проводила странные манипуляции с большим керамическим чайником.

– Нет, спасибо. Не надо. Я в порядке.

Вайолет села, Джона с Ханной заняли места за столом напротив нее, причем Джона поставил ногу на перекладину Ханниного стула. Вайолет кольнула привычная интимность этой позы, красноречивое «мы тут вот так живем, одной семьей».

Поза как бы задала тон дальнейшему. Говорила в основном Ханна. Джона и Вайолет отделывались краткими фразами, втайне довольные, что за столом не повисает молчание. Потом Ханна почти вынудила Джону выбрать для Вайолет одну из этих его хваленых кружек – топорную поделку. Вайолет же совершила худшее из возможного (никогда она себе этого не простит) – полезла в сумочку за бумажником. Джона пытался подарок ей преподнести, а она, словно эмоционально тупой «папочка» Уорбакс[22], сунула ему сорок долларов (в смысле, спасибо, брошенное мое дитя, за сувенир, а теперь ступай, купи себе что-нибудь). Едва пришлепнув купюры к столу, Вайолет горько раскаялась. Нет, не денег ей было жаль. Она бы с радостью отдала Джоне все содержимое бумажника – Дэнфорты явно еле сводят концы с концами, а Вайолет подсуетилась, навела справки о пособиях для патронатных семей. Ребенка на эти гроши воспитывать просто невозможно. Сама Вайолет за Уоттовы уроки игры на гитаре в месяц платит вчетверо больше. Сокрушалась она не из-за денег, а из-за холодной пустоты своего жеста. Почему так вышло – ведь цель была превознести работу Джоны? Детские ее карандашные рисунки, выставленные в «галерее» (разложенные на обеденном столе), папа покупал по одному-два доллара за штуку. Но Джоне сравнялось пятнадцать. Подобная льстивая опека в его случае неуместна. Вайолет – взрослая, она – мать. Где же пресловутое материнское чутье, где нежность, где благодарность? Ее собственная мать каждый неумелый рисунок своих девочек принимала как Вермееров шедевр. Вайолет следовало заключить Джону в объятия и без вопросов согласиться на пуэр (чем бы он ни был), причем пить его из бесценной зеленой кружки. Она же отмахнулась двумя двадцатками. Разве удивительно, что Джона буквально через несколько минут отпустил на ее счет гнусную шуточку? Вайолет встала, направилась к двери. Ханна поспешила за ней, стиснула ее локоть; была ли в этом реальная угроза, или Вайолет так только показалось?

– Вы только не подумайте, Вайолет, что Джона у нас невоспитанный, – заговорила Ханна. – Просто ему сейчас очень тяжело. Из-за нашего переезда. Он и так всю жизнь с рук на руки кочует…

– Почему вы его с собой не берете?

Они уже обсуждали это по телефону, когда Вайолет сама позвонила, чтобы установить первоначальный контакт.

Ханна побледнела:

– Мы всего-навсего патронатные родители.

Сказала, будто о кокер-спаниеле каком-нибудь.

– Почему бы вам его не усыновить? Все в деньги упирается? – Вайолет казалось, в ее тело вселился чужой – говорит за нее, слова и интонации подбирает. – Если проблема финансового характера, я могу… мы с мужем могли бы…

Ханнино лицо исказила гадливость. Впрочем, уже через миг Ханне удалось заменить гримасу нейтральным выражением, за что Вайолет ее возненавидела.

– Мы никогда не планировали усыновлять ребенка. Если бы мы не уезжали, тогда может быть… Но в данных обстоятельствах я действую на благо своей семьи.

– А я на благо своей.

Тогда, по телефону, Ханна выразилась в том смысле, что возвращение в Лэтроп-хаус не лучшим образом скажется на Джоне, то ли дело – семья. Вайолет на это ничего не ответила. Не то чтобы она категорически не хочет пускать Джону к себе; нет, на время, чисто погостить – пожалуй, они с Мэттом не против. Но на неопределенный период? Это совершенно исключено. И вообще, сначала Вайолет посмотрит на мальчика. Ей надо с ним встретиться хотя бы один раз.

Вот встреча и произошла.

– Я ведь вам, Ханна, ничего не обещала.

– Но вы, по крайней мере, подумайте. Прошу вас. У Джоны большой потенциал, но, если сейчас отправить его туда, откуда мы его забрали, все наши совместные достижения пойдут прахом.

– У меня двое маленьких детей.

– Я уверена, вы полюбите Джону, когда узнаете его поближе.

– Я и так его люблю, – прошипела Вайолет. – Я, блин, его на свет родила.

От собственных слов она застыла, окаменела. Возле сердца, где всегда горячо, где давно обосновались, заняв все пространство, Уотт с Эли, набухало что-то новое, до сих пор подавляемое. Вайолет воображала, что ей удалось забыть и любовь к новой жизни, что росла в ее чреве, и боль этой первой утраты. А сегодня глаза открылись: оказывается, Вайолет не справилась, не смогла, не сумела. Потерпела поражение – тоже первое? Не совершила поступок, когда это требовалось, и не почувствовала (где же пресловутая материнская интуиция?), как страдает, как борется за жизнь ее дитя. Наконец, по сути, вторично отреклась от него – да, прямо сейчас, зная уже обо всех обстоятельствах и имея средства помочь. Джона возник за Ханниной спиной. Поймав на себе ее взгляд, шагнул к ней, произнес, избегая смотреть в глаза:

– Вот, вы забыли, – и покраснел.

Вайолет тоже вспыхнула – теперь их лица были одного оттенка – и приняла от сына зеленую кружку с трещинкой на ободке.

Глава четвертая

Теперь Венди редко разговаривала с Вайолет. Только по выходным, на Фэйр-Окс-стрит, на террасе, после дозы спиртного, когда обеим осточертевало смотреть на родительские обнимашки. О чем говорили? Да ни о чем. Так, пустые комментарии. За пределами родительского дома общения между сестрами не происходило. Не то что раньше. Поэтому, когда экранчик мобильника высветил имя «Вайолет», Венди сразу поняла, по какому поводу сестра ей звонит. Уж она-то Вайолет знала достаточно (в определенный период даже и получше, чем кто бы то ни был). Она верно угадала ее следующий шаг.

– Ты у Дэнфортов была, – выдала Венди, предвосхитив первую фразу сестры. Постаралась, чтобы прозвучало обыденно. Ага, она, Венди, – этакая Кассандра, а посыл следующий: «Ничего не изменилось – я тебя по-прежнему насквозь вижу».

– Только не обольщайся насчет моего звонка; не думай, будто я тебя простила. Блин, Венди, меня от злости трясет! Но я… Господи, ты запустила этот процесс, и я при всем желании не могу сделать вид, будто… Ты поставила меня в невозможное положение, и… Послушай, дело не в том, что… – Голос Вайолет сорвался. – Короче, ему приют светит, если никто… Может, это кажется неправильным, но только я никак не могу… Наша с Мэттом жизнь… ее распорядок, ее устройство таковы, что не оставляют шансов…

Сам факт, что Вайолет запнулась, говорил: она внезапно осознала, сколь огромна ее ложь. Потому что у них в доме три спальни пустуют, а что до денег, так Мэтт, пожалуй, больше тысячи в час «делает». Впрочем, кому-кому, а Венди отлично известно: деньги, даже очень большие, решают далеко не каждую проблему. Венди, полулежа в кресле, прикурила косячок и стала блуждать взором по неохватному пространству потолка.

– Я как мать не допущу, чтобы мои дети подверглись столь резким и кардинальным переменам в привычном миропорядке, – продолжала Вайолет. – Вдобавок сейчас мое время полностью занято их нуждами.

Ишь какие основания приводит, думала Венди. Наверняка заранее речь отрепетировала, а то и вовсе по бумажке читает. Ничего удивительного. У Вайолет нарциссизм, отягощенный перфекционизмом, – ничто и никто, включая биологического сына, не вторгнется в ее восхитительную жизнь. Вайолет такого просто не допустит. Странно другое – почему она озаботилась сочинением отмазок?

– Погоди, – перебила Венди. – Сам-то он как тебе понравился?

– Сам? Не знаю. Ему пятнадцать.

– В смысле он прыщавый, неуклюжий оболтус?

– Ты недалека от истины. – Вайолет нервически хихикнула.

– А тебе не показалось, что он на тебя похож?

Венди буквально видела, как сестра каменеет от ее вопроса.

– Пожалуйста, не говори подобных вещей, ладно? – попросила Вайолет.

Что-то новенькое. В обычных обстоятельствах она сказала бы: «Незачем констатировать очевидное».

– Я пытаюсь проявлять объективность. Он реально клевый. Конечно, для юнца.

– Знаешь, я с такого ракурса не смотрю. Я не могу сказать, клевый он или не клевый, поскольку меня на юнцов не тянет. – Вайолет перевела дух. – Впрочем, ты права. Он еще растет, еще сто раз изменится. Сейчас, по-моему, он чем-то похож на папу. Пожалуй, будет недурен собой.

– То есть тебе удобнее утверждать, что папа недурен собой – папа, но не твой ребенок?

– Он не мой… – Вайолет прикусила язык. – Слушай, я не против с тобой это обсудить. В принципе. Но сейчас я не для того позвонила. Ситуация из категории… Словом, время не ждет, и я не…

– Ты за весь разговор НЕ завершила ни единой фразы.

Вайолет всхлипнула в телефон, и Венди смягчилась:

– Ох, черт. Ладно, успокойся. Все образуется.