Клэр Контрерас – Эластичные сердца (страница 56)

Мы втроем сидели за обеденным столом и болтали, пока повар и горничные суетились вокруг нас, и я почувствовала, как расслабляюсь. Конечно, это было до тех пор, пока я не увидела фотографии Виктора, выходящего из ночного клуба с другой женщиной.

Тогда я пришла в ярость и даже обрадовалась, что согласилась пойти на премьеру с Гейбом и не вернулась домой в Лос-Анджелес, где бы мне наверняка пихали эти фотографии. Мне нужно было перестать искать то, что я вовсе не хотела видеть. Всё, что я делала, — лишь глубже вонзала нож в собственное сердце, и я больше не могла этого выносить. Я скрывала свою боль за широкой улыбкой. Это был единственный известный мне способ справиться с ситуацией. Я пряталась. Я прятала свою боль за широкой улыбкой.

Но внутри я плакала. Внутри моё сердце разбивалось ещё сильнее, будто за последние два года я не пережила и так достаточно боли. Он двигался дальше. Несмотря на поцелуй в его кабинете — наш последний поцелуй, — он двигался дальше.

По крайней мере, я знала, что проведу неделю с мамой, а не на публике с Гейбом. С той жизнью было наконец покончено. И тем не менее, когда Виктор написал мне сообщение, меня это не обрадовало. Я знала правила этой игры. Я понимала: он старается сделать вид, будто никогда не был со мной. Но эти фотографии... Видеть их, видеть его улыбку, видеть, как он прикрывает блондинку рукой, чтобы вспышки фотоаппаратов её не задели... это причиняло боль. Было больно, и я знала, что не могу с ним говорить. Я не стану с ним говорить, пока он не будет готов быть со мной по-настоящему. Пока всё это не закончится.

Пока он не будет готов быть со мной по-настоящему. Я заслуживаю большего, чем быть чьим-то грязным секретом. Я заслуживаю быть номером один в чьей-то жизни.

Глава тридцатая

Виктор

— ПОСМОТРИ НА ЭТО, — сказала Эстель.

Пока мы смотрели игру команды «Голден Стэйт», она листала телефон и показывала Мие последние новости о Габриэле и Николь. Разве она не понимала, насколько меня тошнило от всего этого? Разве она не осознавала, до какой степени меня злила вся эта ситуация? К счастью, я держал Грейсона на руках, а злиться, когда держишь на руках такое невинное маленькое создание, было сложно. Я улыбнулся, посмотрев на него сверху вниз.

— Женщины отстой, Грей. Когда вырастешь, всё, что ты будешь слышать, — это какие отстойные мужчины и какие мы ужасные. Но помни: они сами нас такими делают. Они сводят нас с ума, заставляют себя хотеть, а потом всё портят, — сказал я ласково, целуя его в макушку.

От него так чертовски хорошо пахло.

— Чему ты учишь моего ребёнка? — спросила Мия.

Я поднял голову, чтобы посмотреть на неё.

— Ничему. Мужской разговор.

Она бросила на меня недовольный взгляд.

— Я не уверена, что хочу, чтобы ты был участником мужских разговоров.

— Почему?

— Потому что ты плохой пример для подражания.

— Что? — я замер, нахмурившись, поправляя Грея на коленях. — Я отличный пример для подражания.

— Каждый раз, когда я смотрю на это, — сказала она, размахивая телефоном, — ты с какой-то другой девушкой. Разве ты не должен был быть с Николь?

Я застонал.

— Я ни с кем из этих женщин не встречаюсь.

— Ага, попробуй ещё Николь в этом убедить, — сказала Эстель.

— Ей всё равно. Разве ты не видишь фотографии с ней и Габриэлем — выглядят так, будто они снова вместе и вот-вот отправятся в суд, чтобы снова пожениться, чёрт возьми? — спросил я, не заботясь о том, насколько раздражённо это звучало.

Грейсон ворковал у меня на коленях, и я пальцем засунул ему обратно в рот пустышку.

— Они могут снова сойтись? — спросила Миа, задыхаясь. — Это было бы очень плохо.

— Это было бы очень-очень хуёво, — сказал я.

Одна только мысль об этом заставила меня почувствовать себя разбитым.

— У неё на пальце... обручальное кольцо? — медленно, тихо, почти шёпотом спросила Эстель.

Я подошёл к Мии и передал ей Грея, и в этот момент мельком увидел фотографию, которую они рассматривали. Она взяла его на руки, а я забрал у неё телефон. Это было видео с Николь и Габриэлем. Я нажал на него и поднёс телефон ближе к лицу. Они шли по уличному рынку, и она улыбалась, глядя на него. Его рука небрежно лежала у неё на плече.

В конце видео камера приблизилась к её руке, а голос за кадром упомянул кольцо, которое было на ней. Хотя Николь носила много колец. На ней были браслеты, кольца и ожерелья разной длины.

— У неё много колец, — сказал я.

Я знал, что это не обручальное кольцо, потому что оно выглядело намного меньше.

Но вид любого кольца на этом пальце всё равно разрывал сердце.

— Дай посмотреть, — сказал Дженсен, потянувшись к телефону. — На этом пальце, да?

Я попытался небрежно пожать плечами, но ком, подступавший к горлу, говорил сам за себя. Я посмотрел на телевизор, чтобы не видеть тех полных сочувствия взглядов, которыми они наверняка меня одаривали. Я мог бы прямо там, в гостиной, не выдержать и разрыдаться. Правда заключалась в том, что, когда я говорил Николь, что она — моя, я имел это в виду всерьёз. Мысль о том, что Николь может быть с кем-то ещё в какой-либо роли, не говоря уже о чём-то настолько серьёзном, была для меня невыносима. От этих мыслей мне буквально становилось больно.

— Когда ты наконец признаешься себе, что влюблён в неё? — неожиданно спросила Эстель.

Её слова обрушились на меня, как лавина, прижав к груди огромный камень.

Любовь. Я сказал ей, что, кажется, влюбляюсь в неё, когда она лежала в моих объятиях. Всё это время вдали друг от друга ничуть не ослабило моих чувств к ней. Ничуть.

Скорее, оно заставило меня понять, как много я теряю. Ни ночных разговоров о том, как прошёл день. Ни весёлых бесед. Ни поцелуев. Ни секса. Ни… света. Ни Николь. Чёрт. И тут я понял: Эстель была, чёрт возьми, права. Как так вышло? Как так получилось? Тут уж ничего не поделаешь. Бессмысленно это отрицать. Я влюблён в неё и ничего не могу с этим поделать. Я понял это в том гостиничном номере. Возможно, я знал это и раньше. Кто знает? Любовь — странная штука. Но чем больше времени проходило без встреч, и чем дольше она была в Аргентине, тем яснее становилось, что я потерял её. Вероятно, навсегда.

Может быть, мне придётся смириться с тем, что я отпустил женщину, которая заставила меня захотеть остепениться раз и навсегда.

— Я... — начал я, но остановился.

— Чувак. Она права, — добавил Оливер.

Я закрыл глаза, но это было бесполезно: всё, что я мог представить, — это улыбка Николь, когда она смотрела на меня, её смех, когда она подшучивала надо мной, то, как загорались её голубые глаза, когда она видела, что я подхожу к ней. И, чёрт возьми, мне всё это нравилось. Мне нравилось, что она старалась скрыть свои эмоции от всего мира, но позволяла увидеть их мне. Мне нравилось, что она показывала мне всю себя, без прикрас.

И моя сестра была права: я был в неё влюблён.

— Так ты это признаёшь? — со смехом спросил Дженсен.

Я открыл глаза и оглядел комнату: посмотрел на него, Мию, Оливера, Эстель и, наконец, на малыша Грейсона.

— Я... это не имеет значения. Я не могу... неважно, что я чувствую, — сказал он.

— Проклятье. Виктор заикается и не может подобрать слов. Это что-то грандиозное, — сказала Миа.

— Я, блядь, потерял её, — тихо сказал я. — Ту единственную, рядом с которой мог находиться, когда она жевала еду и становилась эмоциональной, и всякое такое... И я, блядь, потерял её.

Снова, хотел добавить я, но не стал.

— Ты ещё не потерял её, — сказала Эстель с лёгкой улыбкой.

Я любил свою сестру. Большую часть времени она была настоящей занозой в заднице, но она поддерживала меня, когда мне это было нужно. Я ещё не потерял её... но это не отменяло того факта, что она находилась в другой стране со своим бывшим. Я решил ей позвонить. А что ещё мне оставалось делать? Но её телефон сразу переключался на голосовую почту. Один раз. Два. Три. В конце концов я отправил ей простое сообщение из четырёх слов в надежде, что она его получит. К счастью, от меня не требовали большего, потому что я мало что мог предложить. Я хотел бороться, но понятия не имел, как.

Единственное, за что мне когда-либо приходилось бороться, — это моя карьера. Моя личная жизнь всегда как-то сама собой устраивалась. Блядь.

Позже на той неделе в офисе я огрызался на всех подряд. Коринн съёживалась каждый раз, когда заходила в мой кабинет, чтобы оставить бумаги, и я её не винил. Я был сыт по горло ею, Уильямом, Грейс, Бобби и всеми остальными, кого приходилось видеть. В очередной раз, когда кто-то постучал в мою дверь, я прорычал громкое:

— Что?

Бобби.

— У тебя что, с повышением и характер испортился? — бросил он, переступая порог.

Я глубоко вздохнул и отложил ручку, чтобы помассировать висок. Когда я понял, что не сорвусь, опустил руки и посмотрел на него.

— В чём дело?

Он приподнял бровь:

— Хочешь поговорить?

— Не очень, — сказал я, выдохнув.

Последнее, что мне было нужно, — это говорить об этом. Сначала я злился на себя за то, что отпустил её, а потом разозлился на неё за то, что она ушла и ушла с ним. С ним. С тем парнем, который обращался с ней как с ничтожеством: изменял ей, позволял себе появляться на публике с другими женщинами, а потом ещё эта история с кафе-мороженым...

Я просто... Я не мог понять. Не мог.