Клэр Контрерас – Бумажные сердца (страница 51)

— Но я буду скучать по тебе, — сказала она, открыв глаза, чтобы я увидела искренность в ее словах. — Ты вернешься послезавтра? — Я покачала головой, мои глаза наполнились слезами. — Ты вернешься в субботу, чтобы посмотреть, как я играю? — Я покачала головой и вытерла лицо. — Ты заберешь всю свою одежду? — спросила она, наконец. Я кивнула. — И фотоаппарат?

Я ничего не ответила. Если бы я ответила, то разрыдалась бы прямо здесь. Вместо этого я поцеловала ее в лоб и пообещала, что скоро вернусь к ней.

Когда я выходила из ее комнаты, она снова окликнула меня. Я обернулась, держась рукой за дверной косяк.

— Пожалуйста, не уезжай. Я люблю тебя, — сказала она.

В тот момент вся тяжесть печали обрушилась на меня, в горле начались спазмы, слезы обожгли глаза.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я, каким-то образом собралась с силами и вышла из ее комнаты.

Я обнаружила Дженсена в коридоре: он стоял, прислонившись к стене в другом конце коридора, уткнувшись подбородком в грудь и закрыв глаза.

Я задавалась вопросом, будет ли он винить меня, как винил свою мать за то, что она ушла от него. После этого мы не произнесли ни слова. В тот вечер я ушла, потому что не могла выносить нашу боль. Я пошла домой. Вернее, мое тело. И разум. Но осколки моего сердца остались разбросанными по деревянному полу его кухни.

Колонка с Дженсеном

Моя дочь занимается футболом уже почти год. Мужчина, с которым помолвлена ее мать, — бывший профессиональный футболист, и, полагаю, его энтузиазм по отношению к этому виду спорта, смешанный с отвращением моей дочери к балету, подтолкнул ее к решению играть. Ей нравится. Ей очень нравится играть в футбол, но в прошлые выходные, в середине игры, она решила бросить играть. Без всяких предисловий она остановилась, сняла бутсы, вытащила из носков защитные щитки и все бросила. Это было очень похоже на тот забавный мем, который появляется по пятницам с парнем, подбрасывающим газеты вверх. Я наблюдал за этим со стороны, разинув рот, не зная, что делать. Я позволил ее отчиму поговорить с ней первым, так как решил, что это какой-то инцидент, связанный с футболом. Ведь так и было, верно? Мой ребенок не сдается! Потом ее мать попыталась уговорить ее вернуться. Наконец, они оба посмотрели на меня, словно я был каким-то алхимиком в этом вопросе.

Это не так, и когда я подошел к ней и присел на корточки, чтобы спросить, что случилось, она посмотрела на меня полными слез глазами и сказала:

— Мне просто не хочется сегодня играть в футбол.

И вот я взял свою девочку на руки и ушел с поля, держа ее в одной руке, а в другой — ее кроссовки. Потому что иногда тебе не хочется играть в футбол, и это нормально. Я могу понять нежелание играть в футбол. Но я не понимаю, как можно бороться за кого-то снова и снова, доказывая, что ты будешь рядом, несмотря ни на что, а он сдается. Вот и все.

Сегодня я чувствую себя каким-то оцепеневшим. Может, до меня еще не дошло. А может, я пытаюсь сохранить надежду, что она просто не хочет заниматься футболом прямо сейчас, но скоро захочет. Дело в том, что когда она захочет в следующий раз, если это время когда-нибудь наступит, мне нужно, чтобы это было навсегда. Мне нужно, чтобы она была готова бегать без остановки во время тренировок и игр, потому что я больше не хочу участвовать в пробных матчах с ней. Я хочу Кубок мира. Я хочу всего этого. И я не позволю ей уговорить меня на меньшее.

Для тех из вас, кто ненавидит «расплывчатые блоги» (потому что вы любопытные, а только любопытные люди ненавидят расплывчатые блоги), я изложу подробнее: Мия Беннет, я даю тебе время. Не потому, что оно мне нужно, и даже не потому, что думаю, что оно тебе нужно, а потому, что в прошлый раз я ушел, а ты меня отпустила, потому что у тебя не было выбора. В этот раз у тебя есть все возможности. Мяч на твоей стороне поля. Дай мне знать, когда снова почувствуешь себя футболистом.

Вопрос дня от @MJABRAHAM12: Если бы вы могли вернуться в прошлое, какой совет вы бы дали себе в 21 год?

Ответ: Подумай о своих действиях. У них есть последствия.

Глава 34

Мия

Я думала, что жизнь в Санта-Барбаре — это то, что мне нужно, пока не пришло осознание, что это не так. Оказавшись дома, я поняла, что созданный мною комфорт был лишь иллюзией, а привычки, которые я формировала годами, — всего лишь привычками. Привычки, от которых я избавилась в тот момент, когда переехала в Нью-Йорк и заставила себя выйти за рамки привычного.

Это глупое, раздражающее клише: дом там, где сердце?

Теперь я это поняла.

Я все еще считала это глупым и раздражающим, но так и есть.

Дело в том, что мое сердце было расколото на две части: моя семья и Дженсен с Оливией, и я не знала, какая из них разорвется первой. Единственное, что я знала наверняка, что оно точно разорвется.

С тех пор как я вернулась домой, я разговаривала с Дженсеном всего несколько раз, и половина из них — потому что Оливия спрашивала обо мне и умоляла его позвонить. В те дни, когда не слышала его голоса, я чувствовала себя неспокойно. Вначале я говорила себе, что это завершение, просто завершение. Когда завершение стало чем-то большим? Было ли оно когда-нибудь меньше того, во что превратилось?

— Кого ты пытаешься убедить? Меня или себя? — спросила Мария, когда я сказала ей, что работа в People — правильный шаг для меня.

Мария была подругой, которая взяла на себя управление моей фотостудией, когда я переехала в Нью-Йорк. В течение недели я просыпалась рано утром, чтобы поехать снимать моделей и актрис, украшавших страницы и некоторые обложки журнала. Чаще всего, придя с работы, я отправлялась на пляж и следовала за шумом волн. Это было то, чего, по моим словам, мне не хватало больше всего, верно? Я сидела, глядя на океан, казалось, целую вечность, пока урчание в животе не заставляло меня встать и уйти. Мария обычно закрывалась около восьми, и к тому времени я уже больше часа смотрела на голубое забвение. Как по часам, я заходила в кофейню на соседней улице, брала кофе и каждый вечер входила в двери галереи.

— Я никого не пытаюсь убедить, — сказала я в ответ на ее вопрос.

Я обвела взглядом галерею. Она выставила работы итальянских художников и местных скульпторов и каким-то образом нашла место для моих фотографий. Мне было приятно видеть, что, несмотря на переход к другим проектам, я не осталась в стороне.

Мария посмотрела на меня, облизывая губы, как делала, когда не покупалась на мои уверения.

— Ты же понимаешь, что влюблена в этого парня.

— Да.

Ее глаза расширились.

— Тогда в чем проблема?

— Ни в чем. Жизнь такая, понимаешь? Несправедливая и дерьмовая.

— Но это нечестно. Ты можешь вернуться в Нью-Йорк. Здесь тебя ничто не держит.

— Только работа. О которой я мечтала всю свою жизнь.

— Работа в журнале сплетен, — ошарашила она меня. — Твои работы висят на стенах Метрополитен-музея, а ты мечтаешь получить работу в журнале сплетен.

Я вздохнула.

— Я этого всегда хотела. Чтобы мои фотографии увидели, да еще и на обложке? Это оправданно.

— Мия, оправданно — это то, что приносит тебе радость. Оправданно — выставляться в престижной художественной галерее. Не понимаю, как работа на журнал сплетен соответствует твоей мечте. Что насчет фотокниги?

— Взгляни на Энни Лейбовиц (прим. пер.: Энни Лейбовиц считается одной из самых востребованных и талантливых женщин-фотографов современности, ее работы выставляются в галереях по всему миру и украшают обложки Vogue и Vanity Fair).

Мария бросила на меня косой взгляд.

— Ты издеваешься надо мной, да?

Я почувствовала, как дергаются уголки моих губ. Мы обе знали, что стать такой, как Энни маловероятно.

— Просто говорю, — сказала я, пожав плечами и сделав глоток латте.

Я обманывала ее. Я знала, что это так, но всякий раз, когда думала о последствиях переезда, вспоминала Эстель, Роберта, родителей, погоду, пляж, тот факт, что могу пользоваться своей машиной, когда, бл*дь, захочу, и привычную жизнь. Это были вещи, которые я любила в Санта-Барбаре и которые не могла получить в Нью-Йорке.

Но потом я подумала о Дженсене и Оливии, о том, как они приняли меня, словно бездомную кошку, окружив своей любовью и лаской. Я скучала по ним. Я так сильно скучала по ним, что каждый раз, когда думала о них, мое сердце разбивалось на крошечные кусочки, которые были слишком малы, чтобы собрать их обратно. Впрочем, Нью-Йорк был не так уж плох, если не считать погоды и перенаселенности. Я привыкла к общественному транспорту и не беспокоилась, что не смогу передвигаться на машине. Я всегда могла бы собраться с силами и сказать Жизель, что мне больше не нужна эта работа. Это может плохо отразиться на моем будущем, но после объяснения причины и рассказа о том, чем я хочу заниматься, о выставке своих фотографий в Метрополитен-музее, может быть, она не сильно разозлится на меня.

Когда я пришла к Эстель домой на обед, объяснила ей свою ситуацию, она не проронила ни слова, уставившись на меня. После нескольких мгновений молчания она продолжала пристально смотреть на меня. Я поняла, что ей будет трудно принять мое решение. Больше недели я размышляла об этом. В конце концов я смирилась с мыслью о переезде в Нью-Йорк навсегда, но мне все равно было грустно от мысли, что наши дети не будут расти вместе, как мы планировали.