Клэр Харрис – Дявольский луч (страница 11)

– Но продолжим. Лейпише стало известно о моем изобретении, и он решил, что все, что я открыл в плане защиты, должно быть у него. Однажды ночью, когда я работал в лаборатории один, они подстерегли меня и заставили открыть сейф, где я хранил свои чертежи и формулы. Чтобы все тщательно скрыть, они оставили несколько старых копий и документов – совершенно бесполезные вещи. Естественно, им оставалось либо похитить, либо убить меня, и они выбрали первое, решив, что, возможно, я пригожусь им позже.

– Когда меня привезли сюда, я некоторое время не мог понять, над чем они работают, но когда понял, то чуть не сошел с ума. Я видел, что должно произойти, и чувствовал, что своей беспечностью способствовал этому. Я пытался отвести их подозрения, притворяясь заинтересованным, но они были слишком сообразительными людьми. Они позволили мне хозяйничать в замке, но всегда Лейпише или кто-то из охранников был у меня на хвосте. Однажды я попытался взорвать их – дернул один из выключателей, но они были готовы к этому и просто отключили его где-то снизу. Видите ли, они смертельно боялись разоблачения, поэтому приняли меры предосторожности, чтобы взорвать все, если их обнаружат.

– А потом, в ту ночь, я увидел твое лицо в окне. Это дало мне надежду, потому что я предположил, что ты выследил меня и просто ждал удобного случая, чтобы попытаться нанести удар. Я знал, что они готовятся к государственному перевороту, и когда в течение нескольких дней я больше не видел тебя, я был в отчаянии. А потом наступила последняя ночь и появились вы. И вот результат, – он взмахом руки указал на обломки разбитой машины.

Они долго сидели, глядя на лежащие перед ними искореженные останки. Наконец Линдли поднялся.

– Нам лучше вернуться в коттедж, – сказал он. – Она наверняка нас ждет.

И они вместе пошли назад к озеру.

1926 год

Удивительный эксперимент Дюваля

Вильям Сарлс

Даже сейчас, когда я нахожусь в своем кабинете, эта случайная встреча не оставляет меня в покое. Проходя по самой оживленной улице нашего города, я увидел вынырнувшее из толпы лицо и мог бы поклясться, что это было лицо Дюваля. Не успел я приблизиться, чтобы убедиться в своей правоте, как оно исчезло в стремительно движущейся толпе. Это навеяло мне воспоминания о событиях пятилетней давности, в которых Дюваль сыграл главную и трагическую роль. Трагическую? Это зависит от вашей точки зрения.

Дюваль был гением, совершившим грандиозное открытие, приведшее к последствиям, которые некоторое время ставили под угрозу мою жизнь. Что касается Дюваля, то его влияние на ситуацию выходило за рамки самых фантастических фантазии безумца. Но подождите. Я напишу все, что знаю о его странном эксперименте. Я как раз в настроении для писательства в эту ночь. Память у меня по-прежнему неплохая, да что там, события давно минувших дней так запечатлелись в моем сознании, что даже очищающий поток Времени не в силах их вытравить.

В нашем маленьком кружке было двенадцать человек, которых объединил взаимный интерес к научным исследованиям странного и необычного. Поль Дюваль был самым молодым членом кружка. Он был блестящим ученым и обладал одним из тех умов, которые способны действовать на опережение чистого рассудка и, кажется, интуитивно видят истины, прежде чем прийти к ним путем логических умозаключений или доказать их успешными экспериментами.

Раз в месяц мы собирались в моей лаборатории, которая в те дни была скорее гостиной, чем мастерской, и обсуждали интересующие нас вопросы или читали статьи по темам, которые мы изучали. Впервые мы услышали об эксперименте Дюваля именно на таком собрании.

Это было, кажется, в декабре. Мы пропустили по бокалу вина – ритуал, невозможный в наши упадочные дни, – и уселись поудобнее, чтобы выслушать доклад, который, как объявил Дюваль, он хотел прочитать.

Именно тогда он решился выдвинуть свою удивительную теорию о существовании души. Он заверил нас, что считает интеллект другой формой энергии, которая покидает тело после смерти, но сохраняет свою индивидуальность. Он приводил случаи, когда жизнь фактически прекращалась; когда дыхание останавливалось, а сердце больше не пульсировало; но когда с помощью инъекций солевых растворов или других методов восстанавливались физические функции. Однако в каждом случае, хотя жизненные процессы, казалось бы, продолжались, ни в одном случае разум, интеллект не возвращались в тело. Это, продолжал он, доказывало, что душа – нечто совершенно отдельное и независимое от тела, поскольку тело можно заставить функционировать независимо от души.

Вначале мы откинулись на стульях в изумлении от его идей, а затем почувствовали некоторое отвращение и злость от того, что этот человек считает нас настолько доверчивыми, для того чтобы заглотнуть хотя бы малую часть того, что он наговорил. Для нас, ученых-материалистов, его теории были экстравагантны и нелепы. Когда вы умирали, это означало конец. Жизнь – это лишь химическая реакция, и когда эта реакция прекращается, вы умираете. Этот же человек говорил о невозможном. Он был еретиком.

Но он продолжал чтение своей ерунды в свойственной ему быстрой торопливой манере, а его аскетичное лицо пылало энтузиазмом. Помню, у меня мелькнула странная мысль, что если бы он был одет в развевающиеся одежды вместо привычных одеяний, то стал бы похож на древнего пророка, каких я видел в детстве в книге с картинками, где изображались эти пророки.

Мы посчитали его теорию безумной, хотя и признали истинность некоторых его утверждений. Научный факт: материя и энергия никогда не уничтожаются, хотя и претерпевают изменения. Это неоспоримая истина, но когда он стал считать обоснованной теорию о том, что таинственная сила, или мощь, или то, что мы называем "интеллектом", подчиняется тому же правилу, мы решили (или, по крайней мере, я так думал), что напряженная работа лишила его разума. Он допускал, что его "сила" может измениться, но утверждал, что, будучи тем, чем он является, интеллект должен сохранять свою сущность.

Ну и ну! Вы бы видели это сборище ученых. Они напоминали свору гончих, которых держат на поводке; им не терпелось наброситься на лису, которую они загнали в угол. К тому времени, как он закончил читать, каждый из нас был готов оспорить практически каждое его утверждение.

В заключение он сказал:

– А теперь, джентльмены, придя к такому выводу, я предлагаю провести эксперимент в определенном направлении для доказательства своей теории. Если я смогу сделать так, что человеческий глаз сможет увидеть развоплощенный разум, то больше не останется никаких сомнений в истинности моей теории. Есть ли у вас вопросы ко мне?

Полдюжины из нас одновременно набросились на него. Однако старый сэр Филипп Дойл был единственным, кто сумел расслышать его. Я и сегодня помню этот его глубокий, рокочущий голос.

– Вы уже определились с "определенными направлениями", в соответствии с которыми собираетесь действовать? – спросил он с сарказмом.

Дюваль на мгновение замешкался, прежде чем ответить.

– Да, определился, – ответил он.

– Не слишком ли многого я от вас прошу, чтобы сообщить нам, как вы собираетесь это сделать?

Его тон заставил Дюваля покраснеть, а его ответ был окрашен легким оттенком дерзости.

– Но если такие структуры и существуют, то они невидимы, поскольку слишком тонкие, чтобы лучи света могли отразить их изображение на сетчатку глаза. Другими словами, свет, как мы его знаем, проходит сквозь них. Как вы все знаете, лучи, благодаря которым мы видим, составляют лишь малую часть от всего количества лучей, испускаемых солнцем. Например, есть ультрафиолетовые лучи, которые проникают в большинство веществ, по крайней мере, на расстоянии, но не проходят через стекло. Обычные световые лучи проходят. Это иллюстрирует сказанное. Если я смогу разработать некую схему, которая сделает сетчатку глаза чувствительной ко всем лучам, если я смогу сделать все лучи видимыми для глаза, то отражение всех лучей от моих воплощенных "структур" сделает их видимыми.

Он замолчал, чтобы окинуть быстрым взглядом множество лиц, обращенных к нему. Ни на одном он не увидел выражения поддержки или одобрения. Думаю, это его разозлило. На мгновение его челюсти сжались, а затем на губах расплылась холодная улыбка,

– Я вижу, что вы не приемлете мою теорию, – продолжил он изменившимся тоном. – Что ж, посмотрим. Я надеюсь доказать вам, что я прав, и очень скоро, а до тех пор я больше не буду вас беспокоить. Всего доброго, джентльмены.

– Глупец! – услышал я бормотание сэра Филипа.

Я согласился с бормотанием сэра Филипа и больше не обращал на это внимания, пока примерно две недели спустя, взяв в руки утреннюю газету, не прочитал, что ночью был арестован человек. На темной улице, где его подкараулили из-за его необычных действий, он был достаточно послушным. Но когда он оказался в свете дуговой лампы, то вдруг словно обезумел, закричал и забормотал что-то о "монстре". Его рубашка была разорвана у горла, а на обнаженной плоти виднелся синюшный отпечаток, странно напоминавший с одной стороны след большого пальца, а с другой – отпечатки двух пальцев. Кожа внутри следов была красной и сморщенной, как только что зажившая рана.