Клэр Чемберс – Простые радости (страница 19)

– Невозможно принимать комплименты, а на критику не обращать внимания. И то и другое – притворство, и относиться к ним следует одинаково. Я решила не обращать внимания – ради своего душевного спокойствия. – Произнося это, она нервно теребила свои лангеты, расстегивая и затягивая ремешки.

– А вы выставляетесь? В разных там галереях? – Джин опять почувствовала, что ходит по тонкому льду, но остановиться не могла.

– Я пытаюсь собрать коллекцию работ, которой буду полностью довольна. – Голос у нее был раздраженный. – В этот мир трудно пробиться.

– Не сомневаюсь, – пробормотала Джин, отступая на твердую почву.

– К счастью, два дня в неделю я даю уроки, и этого хватает на жизнь.

– Должно быть, трудно это совмещать.

– Преподавание высасывает из меня силы и отнимает время. Но у меня это хорошо получается, – сказала она, как будто оправдываясь. – А в остальные дни я пишу.

– Тогда не буду больше вас задерживать, – сказала Джин. – Не хочу отнимать у живописи драгоценное время.

– Ничего страшного. Все равно днем здесь никудышный свет. Так… Гретхен. – Марта опять села и принялась рыться в коробке из-под печенья, озадаченная тем, что там пусто. – Она, наверное, уже замужем.

– Да, за милым человеком по имени Говард. Он, конечно, не отец девочки. Маргарет.

– Маргарет. Ну-ну. Теперь я чувствую себя виноватой, что не поверила ей. Но с другой стороны, невозможно же поддерживать всю эту чушь про непорочное зачатие, правда?

– Я стараюсь относиться к этому непредвзято, – сказала Джин. – Вернее, я не сомневаюсь, что ученые докопаются до сути. Но мне интересно, что думаете о Гретхен вы.

– Вы только не подумайте, что я считаю Гретхен обычной врушкой. Вовсе нет. Но я не верю в сверхъестественное, и она не могла забеременеть, находясь в Святой Цецилии. Мы никогда не оставались одни. Невозможно было ириску развернуть так, чтобы чертова Бренда не услышала.

– Мисс Хафьярд примерно так и сказала. Хотя она не была так строга к Бренде.

– Старшая сестра, – сказала Марта и покачала головой, вспоминая. – Она меня не очень-то любила. Насколько я помню, у нас случались стычки.

– Вообще-то она передавала вам наилучшие пожелания, – сказала Джин в надежде, что Марта устыдится и смягчит свою точку зрения. Она и раньше замечала, что когда люди говорят “я не нравлюсь такому-то”, неприязнь, как правило, направлена и в обратную сторону.

– Ох уж эти люди, которые желают мне добра, – воскликнула Марта. – До чего же трогательно.

Джин вспомнила, что Элис назвала Марту “ершистой”. Было, конечно, сложно себе представить, что они дружили со сдержанной благонравной Гретхен.

– Вы, наверное, ни с кем не общаетесь из тех времен?

Марта фыркнула.

– Да уж.

– Боюсь, я не могу передать вам наилучшие пожелания от Гретхен, потому что она не знает, что я с вами встречаюсь, – сказала Джин.

– Вы ее еще увидите?

– О да. Медицинские исследования продолжаются.

– Вы не могли бы передать ей от меня небольшой подарок? – спросила Марта, вытаскивая папку из ящика верстака.

Внутри оказался набор отпечатанных на шелке изображений птиц, фруктов и цветов размером с открытку. Смелые, живописные и красочные, они были совсем в другом стиле, чем серые городские пейзажи. Она какое-то время перебирала эту коллекцию замотанной рукой, отбирая и отвергая разные возможности, и в конце концов остановилась на отпечатке вазы с мандаринами.

– Это… эээ… – сказала Джин и как раз вовремя вспомнила запрет на комплименты. – Я уверена, что Гретхен будет в восторге.

По счастью, Марта сосредоточенно искала конверт для отпечатка и не услышала этих слов или пропустила их мимо ушей. Она на секунду вышла из комнаты, пока Джин застегивала жакет и собирала сумки. Она размышляла, купить ли еще флорентинок по дороге домой или обойтись без них, когда Марта вернулась с плотным конвертом в руках.

– Пусть у нее будет что-нибудь на память обо мне, – сказала она.

– Как мило с вашей стороны, – сказала Джин, пытаясь представить себе эти мандарины в доме Тилбери на стене между альпийской сценкой и вышивкой. Внезапно ей пришла в голову новая мысль, и она сказала:

– Вы хорошо помните здание Святой Цецилии? Можете нарисовать мне план?

– Да, по крайней мере нижний этаж, где были наши палаты. До верха я так и не добралась.

Джин передала ей свой открытый на чистой странице блокнот и смотрела, как Марта, сосредоточенно наморщив лоб, набрасывает аккуратную схему быстрыми уверенными штрихами и подписывает рисунок с ироничным росчерком.

– Спасибо, – сказала Джин, улыбнувшись с благодарностью. – А теперь оставлю вас в покое.

Она не знала, можно ли будет безопасно отбыть или у дверей притаился Деннис, готовый рвануть внутрь при первой же возможности, но на Луна-стрит все было спокойно.

– Что ж, встреча с вами превзошла мои самые смелые ожидания, – сказала Марта на прощание. – Вы уж точно всколыхнули прошлое. И лечебница Святой Цецилии, и мои родители – и все за один день!

У ваших домашних туфель стоптались задники? Я успешно починила несколько пар, подшив изнутри старый воротник. Полужесткий воротничок от мужской рубашки идеально подойдет и продлит жизнь ваших тапочек.

10

На Чаринг-Кросс случилось какое-то происшествие, и там царила полная неразбериха. Был час пик, в здании вокзала собрались толпы. Все вглядывались в табло отправления – оно отказывалось показывать номера платформ – и ожидали объяснений громкоговорителя, который загадочно молчал. Люди начали терять терпение, снаружи у стоянки такси выстроились очереди. Раз в несколько минут метро извергало свежую порцию пассажиров, которые тут же присоединялись к толпе. Пошел слух, что на “Лондон бридж” кто-то упал на рельсы; поезда оттуда задерживались.

– Если кто-нибудь прыгает под поезд, машинист получает выходной, – с апломбом сообщила своей спутнице женщина, стоявшая перед Джин.

– А я и не знала, – был ответ.

– Они не любят об этом распространяться, – сказала первая, заглушая речь громкоговорителя, который только что ожил, потрескивая.

Идиотка, подумала Джин и сжала зубы. Ее всегда выводило из себя, когда люди невозмутимо изрекали полную чушь. А теперь она еще и объявление пропустила.

– Что такое? Что сказали? – переспрашивали люди своих соседей справа и слева.

Толпа у табло отправлений – платформа 4, поезд на Рамсгейт – заколыхалась и подалась вперед, засасывая даже тех, кто совершенно не собирался в Рамсгейт.

Джин отступила на несколько шагов, чтобы не попасть в общий поток, размышляя, сообразит ли ее мать разогреть оставшиеся со вчерашнего дня полтарелки цветной капусты с сыром или будет ждать ее появления, беспомощная и голодная, и вдруг заметила впереди знакомую фигуру. Мужчина пытался прикурить сигарету, не выпуская из рук портфеля и букета желтых роз.

– Говард! – окликнула она, пробираясь к нему сквозь толпу.

– Приветствую, – сказал он, попытался приподнять шляпу той рукой, которая все еще сжимала зажигалку, и чуть не спалил поля.

Он пристроил портфель между ног, а букет роз подмышкой, и только после этого смог вытащить сигарету изо рта и отогнать дым от слезящихся глаз. Джин засмеялась. Его неуклюжесть как-то ободряла и даже почти ей льстила.

– Видели? – Он кивком показал на табло, где постоянно высвечивалось слово “задерживается”. – Не знаете, в чем там дело?

– Ничего официального я не слышала. Люди говорили, что кто-то упал на рельсы, но это, скорее всего, ерунда.

– Они же не могли упасть на все рельсы сразу, – рассудительно заметил Говард. – Какие-то направления должны работать. Вам, наверное, нужен поезд на Хейс?

– Да. Или можно до Орпингтона и оттуда на автобусе, но тогда я очень опоздаю. Мать будет с ума сходить.

– Постойте здесь, а я пойду найду какого-нибудь сотрудника, – сказал Говард и направился к кассам, которые уже осаждали возмущенные пассажиры.

У Джин от каблуков заболели ноги. Она не без зависти подумала про красные кожаные шлепанцы Марты Кэмкин; интересно, а сама она когда-нибудь смогла бы так выглядеть? Вызывало восхищение то, как Марта одиноко существовала в этой сомнительной квартирке, трудясь над произведением искусства, которым могла бы гордиться. Хоть Марта этого и не говорила, Джин не сомневалась, что она не продала и даже не выставляла ни единой картины.

Наконец громкоговоритель откашлялся, и жестяной голос сообщил о том, что со второй платформы на Сидкап отправится задержавшийся поезд. В ответ в вестибюле началась давка: счастливчики понеслись на поезд, сшибая оставшихся. Джин огляделась в поисках Говарда, гадая, услышал ли он объявление, но его нигде не было. Она как раз размышляла, пойти ли за ним к кассам, чтобы предупредить, что его поезд подали, и рискнуть окончательно его потерять, и тут увидела его. Он, петляя, двигался в ее сторону против потока, извиняясь, когда кто-нибудь толкал его локтями или натыкался на букет.

– Пришел ваш поезд, – сказала Джин, когда он, слегка помятый, добрался до нее. – Лучше поторопитесь.

– Я вас здесь не брошу, – запротестовал он. – Вы можете застрять на многие часы. Оказалось, что кто-то действительно прыгнул на рельсы между “Лондон бридж” и Ледиуэллом. Из-за этого задерживаются поезда на Хейз.

– Со мной все будет в порядке, – сказала Джин. – Дождусь Орпингтонского поезда, а потом сяду на автобус.