Клэр Берест – Габриэль: Муза авангарда (страница 1)
Анн Берест, Клер Берест
Габриэль: Муза авангарда
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Главный редактор:
Заместитель главного редактора:
Арт-директор:
Руководитель проекта:
Литературный редактор:
Корректоры:
Дизайнер:
Верстка:
Изображение на обложке:
Разработка дизайн-системы и стандартов стиля:
© Stock, 2017
Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026
Предисловие
Нашу маму зовут Лелия Пикабиа. Слишком красивое имя, чтобы за ним не скрывалась боль. Детьми мы не знали, откуда у нее такая фамилия. Мама никогда не говорила ни о своем отце, ни о его родителях.
В 1985 году ее бабушка (и наша прабабушка) Габриэль Бюффе-Пикабиа умерла в возрасте ста четырех лет. Мы не были на ее похоронах по той простой причине, что не знали о ее существовании. Уже гораздо позже, будучи взрослыми, мы поняли, что ее фигуру всегда окружало молчание. Эта женщина – словно неизвестный, затерянный памятник. Неизвестный нам. Затерянный в истории искусства. В чем же была причина этого двойного исчезновения?
И тогда мы принялись восстанавливать историю жизни Габриэль Бюффе – теоретика визионерского искусства, жены Франсиса Пикабиа, любовницы Марселя Дюшана и близкой подруги Гийома Аполлинера.
Мы написали эту книжку в четыре руки, надеясь, что в такой причуде будет своя красота. Провели писательский эксперимент, переплетая наши слова, чтобы остался только один, общий голос. Нам хотелось испытать утерянную радость – снова оказаться вдвоем, забавляясь, как когда-то в детстве, – со всей серьезностью играющего ребенка. Две сестры вместе всегда остаются детьми.
Мы играли, но ничего не придумывали; в этом не было нужды – ведь жизнь Габриэль сама по себе подобна роману. Работая над книгой, мы опирались на исторические источники, интервью и материалы из архивов[1]. Тем не менее мы не историки и вовсе не хотим ими казаться. Надеемся, специалисты по искусству нас поймут: при всей скрупулезности исследовательской работы мы подошли к истолкованию чувств своей прабабушки с писательской субъективностью. Описанные нами события действительно происходили, но мы повествуем о них на свой манер. Мы выбрали точку зрения самой жизни, чтобы рассказать о том, какой она была для Габриэль Бюффе.
1
Обворожение (окружение)[2]
На нее не сразу обратишь внимание. В ней нет ничего необычного: средний рост, скромная фигура, длинные каштановые волосы, собранные в объемный пучок, – темное и манящее, скрытое от всех богатство. Лицо Габриэль Бюффе не назовешь миловидным. В нем нет никакого кокетства. Подбородок, к примеру, слишком большой. Да и лоб тоже. Причудливого разреза глаза прячутся под густыми, словно нарисованными мокрым углем, бровями, за которыми с трудом можно угадать цвет радужки. Эта женщина ни красива, ни уродлива – тут что-то другое. Если внимательно вглядеться в это довольно заурядное лицо, замечаешь, что бледный рот похож на два птичьих крыла. Скулы выступают. Вместе получается невероятно решительное выражение. Такое, что хочется тут же уловить ее взгляд. Проследить за ним.
В 1908 году Габриэль двадцать семь лет. Она приехала в Берлин закончить музыкальное образование, начатое в Париже. Молодая независимая женщина. Ни мужа, ни детей, ни обязательств. Она живет в свое удовольствие, живет как мальчишка. Зарабатывает, играя в оркестрах, и ни перед кем не отчитывается.
Со своими новыми берлинскими друзьями Габриэль проводит каникулы в Швейцарии, в летнем шале. Там происходит удивительное знакомство:
Семейная легенда гласит, что у Габриэль была интрижка с Лениным. Доказательств нет ни в одном источнике, так что мы сомневаемся в этом. Но интересен сам факт существования легенды. Вот уже многие десятилетия принято считать, что Габриэль прельщали исключительно революционеры – в политике или в искусстве.
После каникул в швейцарских горах Габриэль возвращается во Францию, чтобы навестить мать и своего брата Жана. Как многие военнослужащие того времени, ее отец, выйдя в отставку, поселился в Версале, богатом и тихом городе с собственной сетью электрических трамваев, ранее работавших на конной тяге.
Габриэль не очень любит эти поездки в Версаль; то, что радует в первые дни, вскоре начинает ей надоедать: семейные ритуалы, неизменные жесты, одни и те же разговоры. Габриэль не семейный человек и никогда им не станет – даже со своими детьми. Особенно со своими детьми.
Конец летнего сезона 1908 года знаменует прекрасный сентябрьский день. Мать Габриэль накрывает на стол в садовой беседке. Она счастлива, ведь рядом будут двое ее взрослых детей; на ней розовое платье, солнце просвечивает сквозь листву, оставляя яркие пятна на белой скатерти, – мы словно внутри картины Ренуара.
Но у мадам Бюффе тяжело на душе: это последний семейный обед нынешним летом – Габриэль вернется в Берлин, Жан поселился в Море́-сюр-Луан, и она снова останется одна в своем огромном доме. Жан – художник и выбрал для жизни скромную деревушку в департаменте Сена и Марна, потому что именно там были написаны пейзажи, украшавшие многочисленные полотна импрессиониста Альфреда Сислея, которым он глубоко восхищался. Сислей изобразил церковь в Море-сюр-Луан, мост в Море-сюр-Луан, тополя в Море-сюр-Луан и улицу Таннери… Поэтому Жан спустя пятнадцать лет делает примерно то же самое. Не поздновато ли? Жан вообще человек не самый прогрессивный, он скорее старомоден, по мнению Габриэль, которая привержена музыкальному авангарду. Он принадлежит к поколению юных неоимпрессионистов –
Но вернемся в сентябрьский день, когда Габриэль с матерью сидят в саду, где цветет белая глициния – в том году довольно поздно. Мать и дочь прерывают молчание, только чтобы оно не становилось невыносимым, – им не в чем упрекнуть друг друга, но и не о чем говорить. Жан все еще не приехал. Его ждут к обеду, и он обещал быть вовремя.
Через некоторое время Габриэль с матерью приступают к трапезе, рассчитывая, что тут он и появится. К десерту они смирятся с мыслью, что Жан не приедет, и каждая займется своими делами, чтобы унять тревогу. День клонится к вечеру. Габриэль готовится вернуться в Германию и укладывает вещи, ей не терпится снова оказаться в Берлине: эти летние каникулы – словно долгая бессонная ночь, Габриэль задыхается дома. Она мечется по комнате. Комод пахнет воском и хранит ее скромные платья, сплошь голубые и серые. Красивые и блеклые, как резеда.
В версальском соборе Святого Людовика звонят к вечерне. Брата все еще нет, и Габриэль внимательно слушает колокольный перезвон, торжественный и низкий гул массивной бронзы. Вдруг возле дома раздается странный шум – громкое шуршание гравия. Габриэль спешит к окну своей комнаты и видит: к ним во двор заезжает автомобиль. В начале двадцатого века это зрелище невероятное и пугающее – все равно что в наши дни увидеть у себя в саду приземлившийся вертолет. Но Габриэль без труда угадывает, в чем дело.
Вот уже несколько недель у ее брата только и разговоров, что об одном «потрясающем человеке», с которым он познакомился в Море-сюр-Луан in situ[3] – на пленэре, в прямом контакте с природой, по заветам великих мастеров. Они писали в одно и то же время и ставили мольберты в одних и тех же местах. Понятное дело, между ними завязалась дружба. Об этом человеке Габриэль слышала еще в Германии – это модный художник, которого все считают выдающимся, молодой импрессионист с испанской фамилией Пикабиа.