Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 22)

Фрида рисует не для того, чтобы быть любимой, она прозрачна, а значит, широко распахнула окно в мир.

Фрида не сразу поняла, когда владелец собственной галереи американец Жюльен Леви предложил ей выставиться. Решила, что он шутит. Выставить напоказ ее картины? Только ее? В Мексике она уже принимала участие в нескольких коллективных мероприятиях. Но чтобы состоялась выставка Фриды Кало, да еще и в Штатах, – это что-то непостижимое. И чертовски приятное. Гринголандия пала к ее ногам. У себя на родине Фриду еще не признали.

Глянцевая прическа, подчеркивающая большой строгий лоб и нависающая над великолепными, черными миндалевидными, устремленными вдаль глазами, надутым ротиком, из которого вылетают степенные слова и который привлекает к себе внимание глубокой ямочкой, какие бывают у подростков, – все это делает галериста Жюльена Леви неотразимым. Словно все это дано ему от рождения. Он впечатлил Фриду своим умом, силой воли и красотой. Жюльен готов часами напролет говорить с вами о фотографии, и вначале галерею он основал ради этого увлечения и только потом поместил в ней живопись. Открыть галерею фотографий – неразумное решение. Или же очень смелое, caballero. Он показал Фриде фотокарточки Мана Рея[110], Атже[111] и Анри Картье-Брессона[112]. Жюльен прожил в Париже несколько лет, именно там он и собрал все работы великого француза Эжена Атже. Этот фотограф тронул Фриду до глубины души, он напомнил ей отца: педантичный, признающий только четкость, считающий себя не столько творцом, сколько ремесленником и свидетелем своей эпохи. Жюльену она рассказывает об отце Гильермо: профессиональный фотограф, чья скрупулезность граничит с маниакальностью, в детстве он обучил Фриду технике. Леви обожал рассматривать отцовские фотографии: «Фрида, это великий мастер, о котором еще не знают. Мексиканский Атже!»

Жюльен тоже фотографирует, Фрида поняла это во время неожиданной съемки: он заснял ее голой, с сигаретой во рту и полураспущенными черными локонами. Взмокшими и запутанными.

Диего никогда не рисовал ее голой. Муж изображал Фриду в красной коммунистической рубахе, в индейском платье, но чтобы голой – никогда. Хотя бывшую жену Лупе и даже Кристину он нарисовал полностью обнаженными, и это не считая сотен случайно встреченных созданий. Фрида всегда удивлялась почему. Из-за ее тела? Из-за того что грудь недостаточно аллегорична? А вот Жюльен Леви ни капли не сомневался.

Этим вечером состоялось открытие выставки – целое событие. Жюльен организовал коктейльную вечеринку: американцы и без коктейлей – где это видано? В Нью-Йорке раздается стук мексиканского сердца, преподнесенного на подносе, слышится перешептывание взрывоопасных красок. От впечатлений у Фриды голова идет кругом. Она неотразима, присутствует на всех вечеринках, но недолго, ищешь – а ее и след простыл. В глубине души она не готова лишать себя шика громогласных появлений, хочет быть вспышкой, отразившейся на сетчатке глаз знатных представителей светских кругов, но тело ее устает быстро, сопротивляться боли все труднее. Она проносится бурей и уходит уставшая, под покровом сплетен.

Через несколько месяцев состоится еще одна выставка картин Фриды в Париже, организатор – Андре Бретон[113], а потом еще одна в Лондоне! Ей тридцать один год (официально двадцать восемь лет), в Штатах она одна, но на этот раз не в бегах от горя-Риверы, теперь Фрида – объект желания этого маленького мира искусств. В прямом и переносном смысле. Она со всеми заигрывает, соблазняет за раз по три, пять, восемь поклонников, возбуждаясь от наэлектризованных разговоров, полных недомолвок; настоящая шлюха, она говорит громче всех, не скрывая акцента, обнажая свой английский, делая его сексуальным, насколько это возможно, приводит других в ужас, сирена с вызывающей мордашкой, проходя мимо, дотрагивается до руки, щек, губ, как ни в чем не бывало, многое обещает и заканчивает ночь с теми или другими, смотря каков будет ее каприз. Она пускает по ветру свою легенду, свою плохую репутацию. Каким же забавным выдался вечер в «Доме над водопадом»: Жюльен Леви привел Фриду туда и познакомил с одним из самых главных покупателей ее работ – господином Эдгаром Кауфманном. За ужином Фрида по очереди флиртовала с Леви, Кауфманном и его сыном, глубокой ночью эти трое столкнулись нос к носу на лестнице, что вела в комнату соблазнительницы. Gentlemen[114] было неловко. Награда досталась Жюльену Леви. Фрида украшает себя самыми красивыми платьями, толстые американцы думают, что она сбежала из цирка; в чем-то они правы, на выбранной вечеринке Фрида – вишенка на торте, все это веселит и пьянит.

Ей кажется, что она стала Диего.

Наконец-то.

После десяти лет, проведенных в тени огромного мужа, Фриде это все кажется смешным недоразумением. Нелепостью. Так вот что значит быть тобой, мой пузатый бог? Быть тем, о ком мечтаешь, кем восхищаешься, в ком души не чаешь, кого вербуешь, о чьей славе вздыхаешь. Тем, кто побеждает. Покоряет. Став тобой, я могу любить тебя и дальше, могу все понять, мы можем дышать одним воздухом.

Разыскивая Фриду в толпе, он громко запевает первые строчки «Интернационала» и, услышав в общем гомоне продолжение, идет к своей нотной грамоте, своему скрипичному ключу.

Андре Бретон только что вернулся из Мехико, где с женой Жаклин на несколько месяцев останавливался у Фриды и Диего в Сан-Анхеле, он составил предисловие к каталогу выставки в Нью-Йорке. Жюльен Леви был в восторге, он до мозга костей пропитан искусством Парижа. Фрида, от предисловия, составленного gran poeta del surrealismo[115], нос не воротят. Но этот Бретон, он такой надоедливый. Фрида считает, что он заблуждается, что слишком уверовал в свою важность. Ей кажется, что Андре залез на вершину воздвигнутого им самим храма сюрреализма и оттуда раздает всем советы. Бретон называет ее лентой, обернутой вокруг бомбы, – Фрида посмеялась, выражение что надо, его напечатали во всех статьях, почему бы и нет, но Фриду смущает одно: что это всего лишь выражение. И если его послушать, то он якобы первый понял прелесть Мексики! Эту страну он обожает, ведь это сюрреалистическая страна! Спасибо, конечно, но в Мексике все было прекрасно и до того, как на ее землю сошел Андре Кортес[116] Бретон и стал всего касаться своей волшебной палочкой сюрреализма.

Он ничего не понял: Фрида не рисует свои мечты, не изображает бессознательное, она показывает внутреннюю необходимость. Правду своей тревоги. Ей не нужны ярлыки, тем более уточнения. Но что Фриде в нем нравится, так это его жена. Этого у него не отнять. Жаклин Ламба. Жаклин и ее непревзойденное чувство юмора, благодаря ему день не проходит даром, река Жаклин, в ней хорошо мыться. Плеск величественной кожи.

Галерея Жюльена Леви. 30 октября 1938 года. Толкотня. Небо цвета синих чернил, оно усеяно оранжевыми лучами заходящего солнца, скрывшегося за силуэтами зданий, накрывает 57-ю Восточную улицу темнотой. Здесь собрались все сливки общества, пусть даже и с сомнительной репутацией, смешение смокингов и платьев с большим вырезом. Тут и журналисты, и критики, и художники, и знаменитости. Еще несколько друзей. Вдоль белых стен, увешанных ярко освещенными работами de la pintora[117], все собираются, толкаются. Черный пол галереи выделяется: кажется, что это ночное море, которое вот-вот всех потопит. Из хрустальных бокалов пьют коктейль «Манхэттен» – первоклассное виски, вермут и капля горечи.

Через час Жюльен с нескрываемым восторгом, будто шалость совершил, шепчет Фриде, что уже половина картин продана. Как? Ее картины купили? Она заработала себе на хлеб? Фрида не может в это поверить. Ей будто дали понять, что она может обойтись без Диего, что вся ее жизнь изменилась.

Опьяняет ли слава?

Фрида порхает, наслаждается ролью дивы, изучает не полотна, а людей, что смотрят на полотна. Армада зевак, что разглядывают ее тело под одежкой. Фрида говорит то тут, то там, предложение начинает и не заканчивает, слова остаются висеть в воздухе, разогретом животным сборищем бесчисленных гостей, она прикарманивает ласки, обрызгивает малознакомых людей поцелуями. Фрида творит историю, не ложную, не правдивую, но она героиня этой истории.

Николас Мюрей хочет купить ее картину. Николас. Ник, ее главный любовник.

Он тоже любит фотографировать Фриду. Со всех ракурсов. Уважаемый фотограф, что сотрудничает с журналами «Вэнити фейр» и «Харперс базар», ему идет харизма укротителя, при этом Николас не лишен очарования былой робости. От одной его улыбки воинствующие континенты помирились бы, Фрида любит нежность его объятий, его очень высокий лоб и хитрый взгляд. Он великолепный, смешной, в нем нет подлого цинизма, который Фрида в нью-йоркской интеллигенции терпеть не может. Впервые Фрида повстречала его несколько лет назад в Мексике, потом видеться они стали чаще. Она желала этого красивого еврейского венгра, разведенного уже три раза. Он помогал ей готовиться к выставке в Нью-Йорке, отфотографировал картины для каталога и проконтролировал доставку полотен в США. Не сразу, но их отношения стали для нее самыми ценными. У них появились свои ритуалы: спать на одной и той же расшитой подушке, перед выходом из квартиры одновременно дотронуться до пожарной сигнализации – на удачу, давать имена деревьям в Центральном парке, целоваться, читая названия улиц. Для него она не Фрида, для него она Ксочитл, королева. Он хотел бы жениться на ней. Он хочет владеть ею. Кажется, этим вечером ему неприятно видеть, как своими чарами Фрида собирает все взгляды, никому при этом не принадлежа, как не отходит от мужчин. Обожаемый Ник, в нем столько нежности, что он был бы готов стать соперником Диего, заполнить свою зияющую дыру в груди. Но в другой жизни.