Клемент Фезандие – Мир приключений, 1925 № 04 (страница 13)

Он шел вперед, стараясь пробраться сквозь бурю и тьму ночи. Разумно-ли, — думал он, — продолжать итти против ветра? Не лучше-ли повернуть обратно? Но его направление было против ветра, а педантичность школьного учителе заставляла его продолжать путь, несмотря на то, что он понятия не имел, где находится и подозревал, что ветер переменился.

Внезапно все его мысли остановились. Что это впереди налево? Что-то высокое, белое, точно исполинский человеческий скелет, раскачивающийся взад и вперед, в такт ветру.

Сердце Кокерделя сильно забилось. Напрягши все мускулы на лице, он направился к страшному видению. Когда он добрался до него, то из-за силы бури и темноты довольно долго не мог разобрать, что это такое: указательный столб со сломанной дощечкой с надписью, качающейся из стороны в сторону.

Для разбитого и усталого Кокерделя эта дощечка явилась важнейшей проблемой. В какую сторону она указывала? Невозможно разобрать надпись, но Кокердель чувствовал, что всякая надпись подойдет ему. Должна же она на что-нибудь указывать, на ферму, поселок или город. Любое из этого, с обещанием отдыха и крыши над головой, в тысячу раз лучше, чем оставаться в открытом поле. Если бы он только знал, куда она указывала, когда была прикреплена к столбу.

Дорога, казалось, шла прямо. Но около столба было что-то вроде поворота.

— Вероятно, надпись относится к нему, — подумал Кокердель, — а то зачем же указывать продолжение дороги?

Рассуждение показалось ему обоснованным и, желая добраться «куда-нибудь», Кокердель повел велосипед к повороту.

Дорога, сперва широкая и гладкая, скоро стала ухабистой и каменистой. С трудом различая сломанные плетни, окаймлявшие дорогу, Кокердель решил, что она перешла в поле, тянущееся на неизвестное пространство. Итти становилось все труднее, но Кокердель настойчиво шел вперед. Внезапно ему показалось, что его настойчивость будет вознаграждена; он заметил очертание дома.

Кокердель был с левой стороны поля, дом же — с правой. Он перешел на другую сторону и наткнулся на дом. Он выглядел угрюмо и неприветливо. Нигде ни огня, ни признака жизни. Налево, сгибаясь под ветром, стоял ряд ломбардских тополей. Заросшая тропинка вела к дому.

Кокердель перескочил через забор и пошел по дорожке. Он остановился, вздохнув; как он и предполагал, дом был нежилым, и, повидимому, уже давно. Большинство окон было разбито, штукатурка обвалилась. Он обошел его, — всюду было то же запустение. Что-то зловещее и страшное смотрело из зияющих окон, как будто за ними таилось недоброе.

Мурашки пробежали по спине школьного учителя, но, выйдя в поле, в самую середину свирепствовавшей бури, он остановился в нерешимости.

Где ему, не знающему местности, бродить в поисках приюта? Глупости! Что он, — малый ребенок, который боится разбитых окон?

Он решительно повернулся и пошел к дому. С трудом перетащив велосипед через ограду, он подвел его к крыльцу; оно было с навесом и защищено от ветра. Кокердель сел, думая немного отдохнуть и переждать бурю.

Он сидел и смотрел в темноту.

— Чего бы я ни дал, — думал он, — за теплую комнату и постель!

. . . . . . . . . .

Вдруг Кокерделю показалось, что в окнах блеснул свет. Он чуть не вскрикнул от радости.

— Как это я не заметил, что в доме кто-то живет?

Он подошел к двери и храбро постучал. Ему необходимо получить ночлег, и, конечно, никто не может отказать ему в такую ночь.

Ответа не было. Он опять постучал. Кокердель еще держал в руках дверной молоток, когда услыхал медленные, шаркающие шаги, идущие, повидимому, по корридору. Какой-то мямлющий гслос произнес:

— Терпение, терпение! Куда так торопиться?

И дверь открылась.

Отворивший оказался старым, но еще сильным и довольно бодрым, хотя совершенно седым, с ввалившимися щеками, сгорбленным человеком. Он держал в руке фонарь. В корридоре другого освещения не было. Старик осветил лицо Кокерделя, и последний заметил, что у него только один глаз, а другой точно заклеен.

На мгновение все это оттолкнуло Кокерделя, но, вспомнив о буре, он сказал:

— Можете ли вы приютить меня на ночь? Я не знаю, где нахожусь, а искать дорогу в такую ночь совершенно немыслимо.

Незнакомец окинул его сердитым взглядом, держа фонарь перед ноет Кокерделя.

— Я даром никого не впускаю. Вы можете заплатить за ночлег? — ворчливо произнес он.

Школьный учитель вздрогнул.

— Я не богатый человек, но обычно плачу за то, что получаю, — сказал он сухо, намереваясь войти.

Тому эта фраза показалась недостаточно убедительной; он заслонил собою дверь, но вдруг порыв ветра, обдавший его холодным дождем, вырвал из него согласие.

— Ну, входите, что-ли, — грубо сказал он и захлопнул за Кокерделем дверь.

— Вам придется пройти в кухню, — продолжал он тем же ворчливым тоном. И, не дожидаясь ответа, пошел, указывая дорогу.

Единственным освещением в корридоре был фонарь одноглазого старика. Следуя за ним, Кокердель заметил, что одна нога его нелюбезного хозяина скверно действовала; он тащил ее за собою. Одет он был бедно и, не взирая на хромоту, ходил крадущейся походкой.

Кухня показалась приветливой усталым глазам учителя. Плита топилась, и огромная лампа освещала горшки, кастрюли и кирпичи пола. Большой чайник кипел, выбрасывая пар. Тяжелое деревянное кресло стояло у плиты, а другое — у стола в середине комнаты.

Хромой собирался погасить фонарь; Кокердель протянул к нему руку.

— Могу ли я взять его на минутку? — спросил он. — Мне нужно позаботиться о велосипеде.

Старик колебался.

— Поставьте его в сарай; он отперт, — сказал он и неохотно отдал Кокерделю фонарь.

Учитель вернулся, благодаря судьбу. Буря все еще не унималась. Он поставил фонарь на стол.

— Я промок до костей, — сказал он. — Вы ничего не будете иметь против, если я повешу сушить свое платье?

Хромой курил короткую, черную трубку, сидя в кресле у огня.

— Сушите что хотите, — коротко сказал он, — но у меня нет платья дать вам надеть.

Учитель снял свое пальто и повесил на гвоздь над плитой. Он пощупал пиджак, — этот тоже промок насквозь. После минутного колебания он снял его и повесил рядом с пальто. Стоя в одном жилете посреди кухни, он чувствовал, что единственный глаз хозяина со зловещим и вероломным выражением уставился на него. На рукаве его рубахи была заплатка; старик, казалось, заметил ее и как бы взвешивал цену человека, носящего заплатанные рубахи.

Кокерделя трясло. Его сорочка тоже промокла и прилипала к телу.

Хромой грубо заметил:

— Лучше лягте в постель. Тогда будете сушить все, что угодно.

Он засосал трубку, продолжая наблюдать.

— Да, пожалуй, — сказал учитель, — Если я долго останусь в этом платье, то простужусь. — Он остановился, затем спросил: —Нельзя ли получить чего-нибудь поесть?

— Если вы заплатите.

Кокердель ответил с нетерпением:

— Конечно, я заплачу.

— Это не трактир, — сказал хромой. — Я беру к себе от времени до времени кого-нибудь, если он в состоянии платить. Я ведь бедный человек. Но даром я не собираюсь никого держать у себя.

Он отставил чайник и придвинул к себе одну из многих сковород, украшавших плиту.

Пока он жарил яйца, учитель рассматривал кухню. Он сидел в кресле около стола и хорошо видел комнату. Мебели было мало: большой стол, два кресла и стул, различные кухонные принадлежности и блюда. Не было ничего лишнего. Рваный конец шторы, казалось, только что оборвался и придавал комнате жуткий вид.

Затем он заметил, что на каждой стороне окна висели стенные часы; они стояли. В углу стояли башенные часы, — эти тоже не шли. С бьющимся сердцем, сам не зная почему, учитель взглянул на камин. Там оказалось трое часов: одни из массивного черного кварца, двое других — из дешевого металла. Кварцевые часы, с плоским циферблатом, были неуютны, а металлические — поломаны и покрыты пылью. Кокердель перевел взгляд в угол. Там, около шкафа, еще часы. Эти были уж совершенно допотопными. Выражение их циферблата было тупо и угрюмо. Неподвижные стрелки, казалось, указывали неминуемо и ужасно… Но на что?

— У вас много часов, — заметил Кокердель.

— Что? — Одноглазый оглянулся, осклабившись.

Учитель был уверен, что тот слышал замечание, но повторил его.

Может быть. А почему же нет.

— И все стоят, — сказал Кокердель.

Старик обернулся на него почти злобно. — А зачем бы им итти? — спросил он.

Кокердель ответил мягко:

— Ну, конечно, не всем, этого бы не вынести, но одни…

— У меня есть карманные часы, — пробормотал старик.

Кокерделя осенила мысль: — О, я понимаю. Вы, вероятно, чините часы?