Клемент Фезандие – Мир приключений, 1925 № 02 (страница 19)
Две последние лампы погасли, и картина снова отодвинулась на первоначальное расстояние в десять тысяч футов.
Почти неуловимым поворотом рычага ученый превратил сверкавший сквозь экран ландшафт в великолепную панораму.
А пока они осматривали поверхность заходящей планеты от полюса до полюса, гроза приблизилась и разразилась над вершиной горы. Сверкала молния, гром потрясал обсерваторию, но ученые были так прикованы к чудному виду, растилавшемуся перед ними, и были так защищены от всякой опасности, благодаря призрачному, чудовищному лучу над обсерваторией, что совершенно забыли о буре.
По экрану проносились то громадная, красная, песчаная пустыня, то водный путь, то другой город (тоже расположенный при пересечении двух каналов), и так на пространстве тридцати трех миллионов миль они осматривали поверхность планеты от северного полюса до южного. Внезапно перед их глазами пронеслась гордая вершина большой горы с огромным черным пятном над нею.
Искусной рукой Факсуорти повернул изображение обратно к центру экрана. Черное пятно оказалось громадным зданием, заполнившим всю вершину горы и высотою в пятьсот футов — почти точное воспроизведение обсерватории, в которой они находились. И из верхушки его колоссальный луч необычайной силы света пронизывал пространство. Снова загорелись две последние лампы, и они увидели внизу полированную чашу из огромного вогнутого зеркала, диаметром в двести футов.
— Вы видите, — многозначительно сказал ученый, — незримые глаза, постоянно наблюдающие за нами из глубины пространства и так продолжается это уже несчетное количество веков.
Тут гроза разразилась с яростной силой. Молнии беспрерывно сверкали, и гром оглушительно гремел, и раскалывался.
Внезапно ослепительная шарообразная молния упала с неба на башню купола. Частично расплавленная сталь погнулась, и колоссальный луч, изогнувшись в виде широкой арки, упал на землю. Затем последовал ряд потрясающих взрывов, как будто гора с необычайной силой раскололась пополам.
В комнате внизу изображение уже не видно было ясно и отчетливо на экране, а было совершенно затемнено вращающейся серовато-зеленой массой. В то время, как ужасный грохот сотрясал воздух, Факсуорти издал страшный крик:
— Луч! — воскликнул он и бросился к доске с выключателями. Но было уже слишком поздно!
Внезапно сорвавшись со своего места, прибор на крыше упал перпендикулярно вниз. Вторично раздался оглушительный взрыв, — прибор, падая, все ломал на своем пути, уничтожая самые существенные части ценного аппарата, в которых сосредоточивалась вся его сила! Затем наступила темнота.
А в вышине дико завывала природа, сопровождая громовыми раскатами свой победный гимн над обломками уничтоженного творения дерзновенных смертных, которые пытались проникнуть в ее сокровенные тайны.
Есть ли что нибудь возможное в этом фантастическом рассказе? Неужели никогда не удастся найти такого пучка лучей, на пути которого растворялись бы водяные пары? Неужели никогда не удастся изобрести такой прибор, который давал бы на экране изображения самых мелких подробностей даже таких отдаленных небесных светил, как Марс?
Кто может это сказать? Кто может положить границы могуществу науки?
Лет восемьдесят тому назад знаменитый германский естествоиспытатель Дю-Буа-Реймонд, в своей, когда-то не менее знаменитой, речи «О пределах человеческого знания», хотел дать раз навсегда границы доступного для людей и, между прочим, заявил, что мы никогда не узнаем вещественного состава небесных светил. «Ignorabimus!» — повторял он после каждого своего тезиса…
Но не прошло и двух десятков лет после этой речи, как Бунзен и Киркхоф открыли спектральный анализ, дающий возможность знать из какого вещества исходит каждый луч по деталям его преломления призмою. И вот, в настоящее время мы не только знаем вещественный состав атмосфер у всех видимых нами небесных светил, но знаем и порядок возникновения в них каждого вещества и претерпеваемые им изменения при своем развитии.
Итак, один из пределов знания, провозглашенных Дю-Буа-Реймондом, уже перешагнула наука, и этим она дает нам возможность думать, что перешагнет и другие.
Вышеприведенный английский рассказ отличается выгодно от других, писавшихся ранее в том же роде, тем, что он рисует наиболее развитых умственно обитателей Марса такими же по виду, как и мы. Насколько это научнее прежних описаний?
Чем далее идет наука, тем более убеждает она нас, что внешние формы существ и их внутреннее содержание, как в органическом, так и в стихийном мире, не случайны, а вырабатываются общими и повсюду едиными законами эволюции.
Когда-то, например, думали, что небесные светила имеют различные формы: кубов, октаэдров, тетраэдров и т. д.; но вот, при телескопическом исследовании, все небесные светила, как и наша земля, оказались шарами, слегка сплюснутыми у полюсов. Когда-то думали, что вещественный состав небесных светил различен, но вот спектральный анализ, о котором я уже упоминал, показал, что на известной стадии развития он на каждом светиле бывает, как и у нас. Когда-то древние рисовали обитателей отдаленных стран самой Земли то в виде рыб с человеческими плечами и головой, то в виде лошадей с человеческим туловищем, то в виде козлоногих сатиров, но вот, как только мореплаватели изъездили всю поверхность земли, оказалось, что везде человеческие существа приблизительно одинаковы и похожи на нас.
Все это заставляет думать, что много научнее представлять себе высших представителей органической жизни на отдаленных планетах, находящихся в той же стадии развития, как Земля, такими же, как мы, так как и на планетах эволюция органического мира должна идти тем же путем, что на Земле, повинуясь своим законам, таким же непреложным, как и закон тяготения, дающий всем светилам обязательно форму сплюснутых у полюсов шаров.
Конечно, лучи света, к которым приспособился каш глаз, не могут отражаться от предметов меньше их волны, какими являются атомы и молекулы окружающих нас тел, так как эти лучи будут огибать такие предметы или только колебать их, как обычные водяные волны поплавки.
Но мы знаем уже ряды волн, в сотни раз более мелких, каковы волны рентгеновых лучей, и, может быть, откроем волны и еще более короткие в тысячи раз, а также изобретем и экраны, заставляющие светиться обычным светом даваемые такими лучами изображения. И тогда природа предстанет перед нами в совершенно новой одежде, и мы увидим, как это описывается в рассказе, мельчайшие предметы на поверхности небесных светил.
КАК БРОСИТЬ КУРИТЬ?
— Ты бы не курила, Наташа, это вредно и не идет тебе…
Лысаковский глубоко затянулся из «толстой», по особому заказу Укртабтреста, и строго посмотрел на жену.
— А сам не бросаешь! Брось, и я брошу, — шутливо ответила жена и зажгла папиросу. — Я курю немного. А у тебя и легкие не в порядке… Доктор что говорил? Я тебе показывала в книге легкие курящего… Противно смотреть! Сплошная гипертрофия!..
Лысаковский посмотрел на жену еще строже и задумался. Ему в самом деле давно следовало оставить эту вредную привычку. Кашель, больное сердце, отсутствие аппетита, — все это может окончиться плохо. Он уже неоднократно бросал курить, раз десять, должно быть, и, можно сказать, изучил процесс бросания всесторонне. Он даже знает, в чем заключается настоящий секрет…
Проклятая привычка!
Самое страшное в ней — микроскопичность доз и необходимость бороться постоянно и в каждый момент, размениваясь, вместо того, чтобы вооружиться настоящей, большой силой для борьбы с настоящим врагом.
Проклятый яд! Он овладевает своей жертвой навсегда. Он пропитывает легкие и все клеточки организма желтой гарью. Он делает центром страстного ожидания горло, нервы и весь организм.
— А что же ты думаешь, так трудно бросить? — раздумчиво спросил Лысаковский.
— А вот не бросишь!
— Я не буду спорить, но прекрасно знаю, что бросить могу.
На несколько минут Лысаковский ушел в себя: оставить табак он давно хотел, не воспользоваться ли этим разговором и доказать, что он обладает волей? Именно, сейчас, сразу, бее подготовок!..
Он знал по опыту, что никакие подготовки не приводят к результатам. Даже хуже… Выждать, пока останется немного табаку и гильз, и выбросить за окно перед самым сном, накурившись предварительно целым десятком подряд, а утром, часам к 11-ти, лезть под кровать, чтобы из найденных окурков и бумаги из Шекспира вертеть папироску… — Только одну! — в этом и заключается ошибка.
Ни одной!
Внимательным наблюдением он пришел к своему способу: ни одной! Не выкурить первой!
Это, быть может, даже софизм, но в нем кроется настоящая, нужная истина. Все только в этом, потому что не выкурить первой, значит не выкурить ни одной.
Вопрос не решался, но на всякий случай Лысаковский закурил вторую папиросу, без перерыва, вслед за первой.
— Ты думаешь, невозможно? — с расстановкой спросил он, напряженно прищурив глаза, будто прижимая в себе нужные мысли, чтобы они не ушли от него. — Если хочешь, я брошу… — смущенно добавил он и, затянувшись— в последний раз! — неожиданно швырнул недокуренную папироску далеко от себя на пол. — Хоть сейчас! Изволь!.. Я бросаю! Это не так трудно для человека с характером. Два месяца от сего дня не курю!