Клаус Манн – Благочестивый танец: книга о приключениях юности (страница 33)
Андреас и Нильс шли вместе вниз по красному коридору. Их никто не остановил. Андреас положил руку на плечо истекающего кровью. Нильс безвольно, словно в смертельной усталости, прислонился к нему, накинув на ходу пальто. Андреас почти испугался этого чужого взгляда, казавшегося загадочно устремленным в пустоту.
Между тем в зале вокруг Герты Хольстрем образовалась робкая толпа. Герта сидела на полу, как жалкий побитый школьник, обливаясь кровью и всхлипывая в свои большие руки.
4.
Потом они сидели вдвоем, рядом, в темном трясущемся автомобиле. «Теперь тебе к ней нельзя», – сказал Андреас, не решаясь посмотреть на него. Но тот уже смеялся, хотя странным смехом, какого Андреас никогда еще от него не слышал. «Нет, – сказал он, – теперь нельзя».
Андреас спросил его: «А что теперь? Ты знаешь, что будешь теперь делать?» – но ответа не услышал.
Нильс насыпал себе из пакетика на тыльную сторону ладони белого кокаину. Он осторожно поднес руку к носу и втянул порошок.
Андреас больше не решался заговорить с ним. Так вот почему его взгляд был таким потемневшим! Вот почему он сидел так тихо, так необъяснимо тихо и отрешенно рядом с ним. Андреас вспомнил маленького Бориса, который кротко и оцепенело сидел в «Райском садике», ожидая, пока его кто-то возьмет с собой.
Но Андреас все же заговорил с ним. «У тебя будет ребенок, – сказал он непосредственно и нежно прикоснулся к его руке, – слышишь, у Франциски скоро появится ребенок от тебя. У нас будет сын».
Покачиваясь от езды, Нильс сидел, погрузившись в себя. Кровь на его лбу остановилась, волосы висели сосульками. На полуоткрытых губах, которые, казалось, пили темноту, виднелась улыбка: неискоренимая, неудержимая, неопределенная. Пальто висело на нем большими складками, как накидка крестоносца. Испорченный галстук болтался, туфли с вырезом были грязны.
О чем говорила эта улыбка, что она знала? Улыбалась она ребенку, который был зачат и должен был появиться на свет? Или это была всего лишь оцепенелость от яда?
Андреасу хотелось думать, что в этой блаженной отрешенности содержится таинство одинокого тела – сладкая тайна тела.
Нильс неожиданно крикнул шоферу, чтобы тот остановил машину: он хочет выйти и прогуляться – здесь находится рынок.
Шофер, привыкший к разного рода чудачествам, ничего не говорит, берет деньги и уезжает. «Да, les Halles1– это лучший во всем Париже», – говорит Нильс быстро, но все еше удивительно тяжелым языком. «Лучший – во всем Париже», – повторяет он и коротко смеется.
1Крытый рынок (фр.)
В своем черном пальто-накидке он стоит посреди улицы. Шляпу он уже где-то потерял. Он не пьян, но в его движениях есть что-то развязное, и по его глазам ничего нельзя понять. Андреас размышляет совершенно о другом – о дурном белом порошке, о крови, сочащейся на лбу, но после небольшой паузы он неожиданно произносит, да и то лишь, чтобы что-то сказать: «Les Halles – это же «чрево Парижа». Но Нильс сказанное даже не улавливает. «Ну, пошли», – говорит он кратко, и они идут вниз по улице.
Улочка, по которой они идут, совсем узкая, но и на ней уже выставлены горы зелени. Совсем рядом улочка выходит на площадь, уже виден ее свет.
Нильс разговорчив и шумен. Он покупает у седой сморщенной бабки, которая зорко следит за своей зеленью, чтобы ничего не украли, пучок редиски – маленький пучочек из огромной горы – и вгрызается в нее так, что раздается громкий хруст. С испанским продавцом фруктов он торгуется из-за апельсинов, нототупрямо не хочетуступать и уверяет, что ночью это якобы запрещено. Нильс на слабом французском приводит в пример седую старушку, которая с готовностью торговалась, продавая редиску, но южанин, скептически склонив голову, поднимает свою плоскую ладонь в горьком жесте еврейского сомнения, как будто хочет намекнуть на то, как потрясающе много обмана еще встречается на этой земле. Несолоно хлебавши Нильс движется дальше. В маленьком кабаке он собирается выпить шнапсу, заходит туда, а растрепанные женщины за стойкой смеются, потому что его белый галстук болтается распустившись. Но он, опершись о стол напротив, смеется вместе с ними и даже спрашивает, поднося ко рту черноватый стакан со шнапсом: «Nous sommes dreles, n’estpas?»1 – и заставляет Андреаса выпить. Но вежливые барменши хихикают, отмахиваются от него: «Oh, pourquoi – pourquoi, Messieurs? Pourquoi dreles? Mais non, Messieurs»,2 – при этом они сотрясаются от смеха, и парни, выпивающие в глубине зала, тоже смеются, смеется и толстый красный хозяин заведения.
1 Вообще мы забавны, не правда? (фр.)
2 Но почему? Месье, почему забавные? Вовсе нет. (фр.)
Но потом Нильс и Андреас выходят на площадь, которая неестественно светла в лучах фонарей. На какое-то мгновение оба останавливаются, как будто сомневаясь в действительности того, что видят. Это как будто маленький заколдованный торговый городок, в котором ночной порой среди пестрых фруктов и овощей в ярком свете движутся руки. О сказочное трудолюбие!
Вот сидят женщины, округлые и смешные, в платочках, и стерегут кучки аппетитных, изящных по форме картофелин. Маленькие серые мужики снуют туда-сюда с тачками, доверху наполненными кочанами капусты. Повсюду здесь разгружают продукты питания, выкладывают и сортируют.
Сейчас около четырех или половины пятого. В ночном небе уже просыпается рассвет. Очень низко, сначала пурпурно возникает он из черноты и разливается над землей. В своей пылающей чистоте небо перед восходом так же невинно, как и в прозрачный час после заката, когда день и ночь соприкасаются друг с другом в неторопливой нежности.
Вот большие черные сводчатые входы, ведущие в залы, где днем идет торговля. Вот рыбный рынок. А вот Нильс и Андреас молча проходят рука об руку мимо кровавых говяжьих туш, которые, зияя вспоротыми животами, висят длинными тесными рядами. Этим кормится город. Высокими штабелями подвозят свеженину: много мяса, кровавого мяса. Запах сгущается в воздухе. Нильс вдыхает его, словно зверь, он практически улыбается ему. «Мясо, – произносит он и глубоко вздыхает, – да, так пахнет мясо». Крепкие парни стучат и орудуют большими топорами в окровавленных телах животных. В это время у них упрямые глаза, их забрызганные кровью рукава высоко засучены, на руках играют мускулы. Мелкие осколки костей летят в воздух. Вот висят свиньи, толстые, с подавленными человечьими глазами. Вот зайцы с повисшими ушами. Так пахнет мясо. И вот они вновь в отделе живой рыбы.
Неожиданно Нильс и Андреас попадают на цветочный базар. Электрический свет переливается на всех цветах. За пестрыми охапками сидят цветочницы и зазывают молодых господ. «Des fleurs fraоches!»1, – выкрикивают они и протягивают им пахучие букеты. «Ecoutez, Messieurs! Des fleurs fraоches!»2 – и Андреас неожиданно покупает. Он покупает цветы Нильсу, который не просил его об этом, – белую сирень и тонкие чайные розы, а еще пылающие гвоздики. У Нильса уже полные руки, но Андреасу хочется еще больше. «Какие чудесные! О, как пахнут фиалки!» – кричит он, внезапно ожив, и Нильс, который только смеется, вынужден нести еще и маленькие букеты фиалок. «Это уже много, погоди!» – останавливает он его. Он прижимает перепачканное кровью лицо к свежим цветам.
1Свежие цветы! (фр.)
2Господа, свежие цветы! (фр.)
Они обрызганы водой или это роса? Он ощущает влагу на щеках и смеется этому Цветочницы потешаются над странными молодыми покупателями. «Ah, les deuxflaneurs!»1 – восклицают они весело, – «voila les deux fleneurs!»2 – и смеются, сами морщинистые, предлагая красные, желтые и голубые цветы. Одна, особенно хитрая и язвительная, озорно спрашивает: «Ou un flaneuravec son bel ami?»3 – и складывается пополам от смеха. Даже охранник, величественно стоящий между корзин, подносит руку к шапке и весело констатирует: «Ah – on s’amuse a notre Paris»4.
Да вот они, очаровательные бродяги, прогуливающиеся с цветами после безобидной праздничной ночи среди работящего народа. Их благосклонно встречают, потому что они так забавно выглядят. Оба смеются.
Теперь они идут между овощей. Здесь пахнет почти так же сильно, как в мясных павильонах. Спаржа лежит сочными связками, кочаны – зеленые и синие – сложены в высокие пирамиды, кучами высится шпинат, лежит морковь, а за ними начинаются фрукты. Как же здесь пахнут яблоки! Кажется, что они только с дерева. Оба замедляют шаг, да и здесь стало пустынно. Куда подевались морщинистые дамы, крепкие парни и серые мужички? В электрическом свете фрукты лежат, храня молчание, и благоухают.
Плетясь с опущенной головой дальше, Андреас вдруг замечает, что Нильса нет рядом. Андреас не видит, куда тот подевался. Лишь когда его глаза испуганно оглядывают все вокруг, они замечают его, уже довольно далеко, медленно уходящего от него между молчаливых груд овощей. В тишине сильного запаха земли он уходит с руками, полными цветов, прижимая к ним свое окровавленное лицо, с потемневшим взглядом.
1 Ах, эти два гуляки (фр.)
2 Да, два гуляки (фр.)
3 Или один гуляка со своим красивым другом? (фр.)
4A-а, мы развлекаемся в нашем Париже? (фр.)
У Андреаса нет права следовать за ним. Тут он чувствует, что за ним стоит женщина. Он оборачивается и видит ее размалеванное лицо. Чужое, строгое и деловитое, с черными оттопыренными волосами и кирпично-красными губами. Он не знает ее, это не фрейлейн Франциска. Но она знает о нем все. На ней поношенные сапоги и вычурная шляпа с пером. Из-под этой шляпы ее голос хрипло доносится до него – хрипло и добро. Она говорит и указывает при этом на того, кто уходит все дальше и дальше среди фруктовых рядов: «Il ne revient pas»1. И серьезно качает при этом головой.