Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 84)
Смех его был еще жутче, нежели улыбка. Продолжая смеяться, он потянул меня за рукав узловатой рукой, которая была вполне под стать его лицу и с тем же успехом могла неисчислимыми темными веками сжимать весла на стигийской барке.
– Идемте со мной, это недалеко, – сказал он. – Другой такой возможности у вас никогда не будет. Голова принадлежит мне, и я мало кому ее показываю. Но вижу, вы один из тех немногих, кто в состоянии оценить ее по достоинству.
Не могу объяснить, почему согласился на его предложение. Личность этого человека решительно претила мне и не вызывала ничего, кроме неодолимого страха и отвращения. Вероятнее всего, он был душевнобольным или опасным маньяком, а если даже и не сошел с ума, то, возможно, вынашивал гнусный замысел, злодейский план, в котором отводил какую-то роль и мне. Безумной казалась сама мысль пойти вместе с ним, глупо было даже просто слушать его речи; и, естественно, его сумасбродное утверждение, будто ему принадлежит легендарная голова горгоны, само по себе звучало нелепо. Даже если нечто подобное поистине существовало в мифической Греции, оно никак не могло оказаться в Лондоне наших дней во владении сомнительного старика. Вся эта история выглядела абсурднее любого сновидения… и тем не менее я пошел с ним. Я был словно под воздействием чар – заклятия неведомой тайны, ужаса, абсурда; я был не в силах отвергнуть его приглашение, как умерший не может отказаться от перевозки в царство Аида.
– Мой дом недалеко, – твердил старик.
Мы свернули с людной улицы и углубились в узкий неосвещенный переулок. Возможно, старик говорил правду, хотя я не имею ни малейшего представления, сколько мы прошли. С трудом верилось, что переулки и проходы, которыми он меня вел, вообще могли существовать в этом районе Лондона, и не прошло минуты, как я безнадежно запутался и заблудился. Нас окружали грязные многоквартирные дома, явно очень старые; между ними порой попадались разваливающиеся особняки, которые выглядели еще старше, точно останки некоего прежнего древнего города. Меня поразило, что по пути нам никто не встретился, кроме редких бродяг, что крались мимо, стараясь нас обогнуть. Воздух становился все холоднее, в нем витали необычные запахи, от которых почему-то острее становились и холод, и ощущение абсолютной древности. Мертвое неизменное небо наваливалось на нас гнетущим серым сводом погребального склепа. Я не мог вспомнить ни одной улицы из тех, по которым мы прошли, хотя был уверен, что не раз бродил по этому району, и теперь мое недоумение окрасилось испугом и тревогой. Казалось, старик ведет меня по бестолковому лабиринту нереальности, обмана и сомнений, где нет ничего нормального, знакомого или логичного.
Небо слегка потемнело, словно подступили сумерки, хотя до заката оставался еще час. Эти торопливые сумерки более не сгущались, но сделались неподвижными, и везде залегли тени, в которых все вокруг странно искажалось, приобретая какие-то призрачные, иллюзорные очертания. Шагая среди теней, мы наконец добрались до искомого дома.
Полуразрушенный особняк относился к неизвестному мне периоду, хотя мои познания в архитектуре довольно значительны. Он стоял чуть на отшибе, и мрачность его темных стен и бессветных окон как будто объяснялась не только преждевременными сумерками. Дом показался мне огромным, хотя его подлинные размеры остались мне неведомы, и я не помню деталей фасада, кроме высокой тяжелой двери над крыльцом, ступени которого были словно истерты поступью бесчисленных поколений.
Дверь беззвучно распахнулась от прикосновения узловатых пальцев старика, и он пропустил меня вперед. Я оказался в длинном коридоре, освещенном серебряными светильниками античного типа, – никогда не видел, чтобы такими пользовались. Кажется, там были еще древние гобелены и вазы, а также мозаичный пол, но светильники – единственное, что я отчетливо запомнил. Они горели белым пламенем, противоестественно холодным и неподвижным, и мне показалось, будто они всегда горели так, не мерцая и не нуждаясь в пополнении топливом, застыв в вечности, чьи дни ничем не отличались от ночей.
Дойдя до конца коридора, мы вошли в комнату, где горели такие же светильники и стояла мебель, весьма навязчиво напоминающая классическую. В противоположной стене виднелась открытая дверь в другую комнату, как будто заполненную статуями: я различил очертания неподвижных фигур, отчасти освещенных или только обрисованных невидимыми лампами.
– Садитесь, – сказал хозяин дома, показывая на роскошную кушетку. – Через несколько минут я покажу вам голову, но, когда собираешься предстать перед очами Медузы, спешить ни к чему.
Я послушался, но старик продолжал стоять. В холодном свете ламп он выглядел еще бледнее, старше и прямее, и я ощутил его жилистую, неестественную силу, дьявольскую энергию, никак не сочетавшуюся с его крайней древностью. Я вздрогнул, и отнюдь не только от вечернего холода и сырости в доме. Конечно, мне все еще казалось, будто приглашение старика – лишь некое нелепое дурачество или обман. Однако обстоятельства, в которых я очутился, были необъяснимы и непостижимы. Тем не менее я набрался смелости задать несколько вопросов.
– Меня, естественно, удивляет сам факт, – сказал я, – что голова горгоны сохранилась до нынешних времен. Не сочтите за дерзость, но, может, расскажете, как вы стали ее владельцем?
– Хе-хе! – рассмеялся старик, и лицо его исказилось в отталкивающей гримасе. – На этот вопрос легко ответить: я выиграл голову у Персея в кости, когда он впал в старческое слабоумие.
– Но как такое возможно? – возразил я. – Персей жил несколько тысяч лет назад.
– По вашему летоисчислению – да. Но время – вовсе не столь простая материя, как вам представляется. Между эпохами существуют кратчайшие пути, отклонения и совмещения, о которых вы и понятия не имеете… И вижу, вас удивляет, что голова находится в Лондоне… Но Лондон, в конце концов, всего лишь название, а в пространстве, как и во времени, тоже имеются свои развязки, сокращения и смещения.
Его рассуждения удивили меня, но я вынужден был признать, что в них присутствует определенная логика.
– Я понимаю вашу мысль, – согласился я. – А теперь, конечно, вы покажете мне голову горгоны?
– Сейчас. Но я еще раз предупреждаю – будьте крайне осторожны. И приготовьтесь к тому, что она невероятно прекрасна – не менее, чем ужасна. Опасность, как вы сами наверняка понимаете, таит первое ее свойство.
Он вышел и вскоре вернулся с металлическим зеркалом той же эпохи, что и светильники. Поверхность зеркала была отполирована до блеска, гладкая, точно стекло, а задняя часть и рукоятка, украшенные странными, похожими на Лаокоона резными фигурами, застывшими в невыразимой мучительной агонии, почернели от патины незапамятных веков. Вполне возможно, этим самым зеркалом и пользовался Персей.
Старик вложил зеркало мне в руки.
– Идемте, – сказал он, поворачиваясь к открытой двери, за которой я видел статуи. – Не сводите глаз с зеркала, – добавил он, – и не смотрите никуда больше. Как только вы войдете в эту дверь, вам грозит смертельная опасность.
Он шагнул вперед, отвернувшись от двери и устремив через плечо зоркий взгляд, в котором пылал губительный огонь. Не сводя глаз с зеркала, я шагнул следом.
Комната оказалась неожиданно большой; ее освещало множество светильников, висевших на цепях из кованого серебра. Поначалу, перешагнув порог, я подумал, что она целиком заполнена каменными статуями; одни стояли в мучительно застывших позах, другие лежали на полу, корчась в вечных судорогах. Чуть повернув зеркало, я увидел свободный проход и обширную пустоту у дальней стены, вокруг некоего подобия алтаря. Целиком разглядеть алтарь я не мог – отраженный в зеркале вид заслонял старик. Но фигур вокруг меня, на которые я осмелился взглянуть без посредства зеркала, вполне хватило, чтобы на время полностью поглотить мое внимание.
Все они были выполнены в натуральную величину; и все представляли замечательную мешанину различных исторических эпох. Однако, судя по одинаковому, темному, похожему на черный мрамор материалу и реалистичной технике исполнения, все статуи были изваяны рукой одного скульптора. Среди них были мальчики и бородатые мужчины в греческих хитонах, средневековые монахи, рыцари в доспехах, солдаты, ученые, знатные дамы эпохи Возрождения и времен Реставрации, люди из восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков. И каждый их мускул, каждая черта свидетельствовали о невероятных страданиях, о невыразимом ужасе. И по мере того, как я их разглядывал, моя страшная, отвратительная догадка становилась все убедительнее.
Старик стоял рядом, ухмыляясь и с демонической злобой глядя мне в лицо.
– Вы восхищены моим собранием скульптур, – сказал он. – Вижу, вас поразил их реализм… Но возможно, вы уже догадались, что статуи эти идентичны собственным моделям. Все эти люди – несчастные, которые не удовлетворились созерцанием Медузы в зеркале… Я их предупреждал… как предупредил вас… Но искушение оказалось чересчур велико.
Я не мог вымолвить ни слова. В мыслях моих царили ужас, изумление, смятение. Неужели старик говорил правду – неужели он действительно владеет головой горгоны, этим невероятным мифическим артефактом? Статуи были