Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 111)
Но даже суеверный Эгдейл не ожидал застать столь необъяснимую картину: труп Тёрпла чинно-благородно лежал на том же самом столе в том же самом положении, в каком его и оставили, без малейших признаков жизни, естественной или же противоестественной. Доктору Мартину хватило одного взгляда, чтобы подтвердить свой первоначальный диагноз: Тёрпл был совершенно и в соответствии со всеми законами природы мертв.
Адли поначалу никто из них не заметил. Когда Эгдейл выскочил из конторы, его партнер был еще жив, а потому молодой гробовщик заключил, что тот тоже ретировался. Так что об Адли никто особенно и не вспоминал.
Вышло так, что именно Эгдейл совершил невероятное открытие: новенький гроб, подготовленный для Тёрпла, уже не пустовал – в нем лежал Калеб Адли! И еще более невероятное, если это возможно, открытие выпало на долю доктора Мартина, выполнившего обязанности судебного медика:
Признания Атаммая
Мне, чьи пальцы не привычны ни к бронзовому стилусу, ни к тростниковому перу, ибо единственным орудием, которому я всегда хранил верность, был длинный двуручный меч, пора изложить необычайные и прискорбные события, что стали предвестниками запустения Коммориома, оставленного царем и его народом. Я как никто подхожу для этого, ибо именно я сыграл в них важнейшую роль и последним оставил город, когда остальные его покинули.
Как всем известно, в былые времена Коммориом был величественной и процветающей столицей, мраморной и гранитной короной Гипербореи. С учетом обстоятельств, при которых город был оставлен жителями, о его упадке ходит множество противоречивых слухов и россказней, и я, ныне пребывая в преклонных летах, трижды прославленный заслугами перед городом, я, чьи силы начали угасать не раньше, чем я отдал службе одиннадцать раз по пять лет, собираюсь поведать вам правду, пока она полностью не изгладилась из языка и памяти людской. Так я и поступлю, хотя мне придется сознаться в собственном поражении, в единственной оплошности, допущенной за долгие годы безупречной службы.
Для тех, кто прочтет это в грядущие годы и, возможно, в грядущих землях, представлюсь. Я Атаммай, главный палач Узулдарума, прежде исполнявший эту же должность в Коммориоме. Мой отец Мангай Тал был палачом до меня, как и его предки вплоть до тех, кто служил при легендарных поколениях древних царей и опускал громадный медный меч правосудия на плаху из дерева
Извините, если обнаруживаю простительную старцу склонность блуждать среди воспоминаний молодости из тех, что вобрали в себя царский пурпур дальних горизонтов и славу, что освещает невозвратимое. Так слушайте! Я снова молодею душой, когда в этом тусклом городе прожитых впустую лет предаюсь воспоминаниям о Коммориоме, его стенах, подобных горам, что взирали на джунгли сверху вниз, его алебастровых шпилях, пронзающих небеса. Несравненный средь городов, простерший власть и главенство надо всем, был Коммориом, взимавший дань от берегов Атлантиды до берегов обширного континента Му. Город, куда стекались купцы из дальнего Тулана, что граничит на севере с неизведанными льдами, из южного царства Чо Вулпаноми, что простирается до самого озера из кипящего битума. Слушайте! Гордым и величественным был некогда Коммориом, и самые скромные его жилища были краше дворцов, что строят в иных местах. И не виной тому, как болтают люди, пророчество Белой сивиллы со снежного острова Поларион, что великолепие и слава Коммориома отданы были на поругание пятнистым лианам и пятнистым змеям. Виной тому было событие куда более жуткое, истинный ужас, против которого власть царя, мудрость жрецов и острота мечей были равно бессильны. Так слушайте! Город уступил не сразу, не сразу его защитники были принуждены его оставить. И пусть другие забывают, пусть считают эту историю сомнительной и не заслуживающей доверия, я никогда не перестану оплакивать Коммориом.
Ныне мышцы мои усохли, и время капля за каплей выпило кровь из вен, присыпав голову пеплом угасших светил. Однако в былые дни во всей Гиперборее вы не нашли бы палача храбрее и непреклоннее; имя мое было алой грозой, внушающим ужас предостережением тем, кто замышлял недоброе в городе или в лесу, и жестоким грабителям из диких племен. Облаченный в кровавый пурпур, приличествующий моей должности, каждое утро стоял я на площади, где все жители могли узреть меня, и в назидание им исполнял мою кровавую службу. И не раз и не два за день золотисто-алый двуручный медный серп собирал свою жатву, обагряясь темно-красной, как выдержанное вино, кровью. За мою ни разу не дрогнувшую руку и верный глаз, ибо я всегда рубил с первого удара, я был почитаем царем Локваметросом и населением Коммориома.
Я хорошо помню – ибо зверства его превосходили всякую меру, – как впервые услыхал о злодее Книгатине Зхауме. Происходил он из малоизвестного и неприятного народа вурмов, обитавшего, по своему обычаю, в пещерах диких зверей – зверей куда менее свирепых, которых вурмы убивали или изгоняли из нор, – в черных Эйглофианских горах в дне пути от Коммориома. Вурмы больше походят на диких животных, чем на людей, из-за густой шерсти на теле, а также нечестивых ритуалов и обычаев, которым привержены. Именно из них и собрал Книгатин Зхаум свою жуткую банду, каждый день осквернявшую отроги гор злодейскими грабежами. Впрочем, что грабежи – даже людоедство было не самым омерзительным из их деяний.
Из этого несложно заключить, что вурмы были туземцами, ведущими род от некоей отвратительной расы. Говорили, что Книгатин Зхаум относится к еще более древнему роду, будучи наследником по материнской линии нечеловеческого божества Цатоггуа, которому повсеместно поклонялись в дикие времена. Были и те, кто шептался о еще более удивительной крови (если ее можно назвать кровью) и внушающем ужас родстве с темным протейским отродьем, что вместе с Цатоггуа явилось из древних миров и внешних измерений, коим отличная от человеческой физиология и геометрия определили иной путь развития. Считалось, что благодаря этому всеобъемлющему смешению рас тело Книгатина Зхаума, в отличие от волосатых бурых тел его соплеменников, было безволосым от макушки до пят, к тому же покрыто черными и желтыми пятнами; даже среди своих он славился лютой жестокостью и хитростью.
Долгое время этот омерзительный преступник был для меня всего лишь именем, но вскоре я неизбежно начал подумывать о нем с профессиональным интересом. Многие верили, что никакое оружие его не возьмет; болтали, что неким невообразимым способом он может сбежать из любого подземелья, стены которого непроницаемы для смертных. Разумеется, я пропускал эту болтовню мимо ушей, ибо за всю карьеру не встречал никого, кто обладал бы подобными способностями, а темные суеверия толпы можно сбросить со счетов.
Изо дня в день, несмотря на мою занятость – ибо я ревностно исполнял свою службу, – до моих ушей доходили новые слухи о его бесчинствах. Казалось бы, родные горы, а также холмистые плодородные равнины и многонаселенные города окрест этих гор предоставляли обширное поле деятельности для его злодеяний, но негодяю было мало. Его вылазки становились все наглее, охватывая все более отдаленные территории, пока однажды преступник не явился бесчинствовать в деревню, которая из-за близости к Коммориому вполне могла считаться его пригородом. Там со своей мерзкой бандой Книгатин Зхаум совершил множество неописуемых жестокостей и, пленив жителей, о чьей злосчастной судьбе можно было только гадать, вернулся в свои пещеры за стеклянными склонами Эйглофианских гор, прежде чем на место преступления явились представители закона.
Именно это дерзкое нападение заставило закон в полной мере проявить свою власть и всерьез заняться Книгатином Зхаумом и его бандой. До сих пор их злодеяния были отданы на откуп местных властей – теперь же оказались под пристальным вниманием безжалостных блюстителей порядка из самого Коммориома. Все перемещения преступника отслеживались, города, на которые он мог напасть, тщательно охранялись, и повсюду были расставлены засады.
Однако даже потом Книгатину Зхауму месяц за месяцем удавалось избегать поимки; он продолжал устраивать удаленные вылазки с пугающей частотой. В конце концов почти случайно – или, возможно, вследствие его собственного безрассудства – он был пойман среди бела дня на большой дороге неподалеку от городских окраин. Вопреки ожиданиям преступник, прославленный свирепостью, не оказал никакого сопротивления и, обнаружив, что окружен лучниками и копейщиками, одарил их кривой и загадочной улыбкой, которая еще много ночей тревожила сон тех, кто при сем присутствовал.
Никто не мог объяснить, почему он был один и почему не удалось тогда же или впоследствии схватить никого из его сотоварищей. Тем не менее известие о его поимке было встречено в Коммориоме ликованием; все без исключения желали лицезреть прославленного преступника. Что уж говорить обо мне, ведь в свое время именно мне предстояло достойным образом его обезглавить.
Наслушавшись страшных историй, о которых я упоминал, я ожидал увидеть перед собой поистине выдающегося злодея. Но даже при первом взгляде, когда преступника вели сквозь беснующуюся толпу, Книгатин Зхаум превзошел мои самые зловещие ожидания. Обнаженный до пояса, он был облачен в шкуру какого-то длинношерстого зверя, грязными клочьями свисавшую до колен. Впрочем, это мелочи в сравнении с теми чертами его облика, которые вызвали у меня омерзение, смешанное с неподдельным изумлением. Его конечности, торс, черты лица внешне напоминали обычного туземца, и даже с полным отсутствием на его теле волос – в таком виде он отдаленно напоминал богохульную карикатуру на бритого священнослужителя – можно было смириться; и даже крупные бесформенные пятна, словно у громадного боа, можно было отнести к причудам пигментации. Вовсе не это, а какая-то омерзительная пластичность и волнообразная гибкость, заставлявшая предположить, что его позвоночник и внутренности устроены не так, как у обычных людей, а скорее как у змеи – можно было подумать, что у него отсутствовал костный каркас, – понуждали меня смотреть на пленника и предстоящую мне по долгу службы задачу с невыразимым омерзением. Он не шел, а скользил; его сочленения – расположение коленей, бедер, локтей и плеч – казались произвольными и искусственными. Чувствовалось, что его внешнее сходство с человеком – не более чем уступка анатомическим условностям; что его телесный облик в любой момент легко может измениться, приняв неслыханные очертания и неведомые измерения, какие встречаются в иных галактиках. Сказать по правде, теперь я готов был поверить жутким россказням о его предках. И равно с ужасом и любопытством гадал, что́ явит удар правосудия, что за зловонной гной вместо благородной крови осквернит беспристрастный меч.