Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 96)
Но сколько Зотулла ни бранился, приказа исполнить свои угрозы он не отдал, и ни один человек не осмелился выйти из дворца и приблизиться к жилищу Намирры. Оттуда тоже никто не выходил, – по крайней мере, люди ничего не видели и не слышали.
Так прошел день, и в небе повисла луна, слегка темнея по краям. Ночь выдалась тихой, и Зотулла засиделся за пиршественным столом, в гневе часто осушая свой кубок и бормоча новые угрозы Намирре. Ночь шла, и, казалось, нашествие призрачных жеребцов больше не повторится. Но в полночь, возлежа в своих покоях с Обексой в глубоком пьяном забытьи, Зотулла был разбужен чудовищным грохотом табуна, который несся под дворцовыми портиками и по длинным балконам. До самого утра грохотали копыта, ужасное эхо отражалось от каменных сводов, и Зотулла с Обексой, прижавшись друг к другу среди подушек и покрывал, молча слушали этот грохот; и все обитатели дворца, не смыкая глаз, слушали его, не выходя из покоев. Незадолго до рассвета грохот стих, но днем следы копыт были обнаружены на мраморных плитах веранд и балконов; следов было бесчисленное множество, глубоких и как будто выжженных пламенем.
Словно крапчатый мрамор стали щеки императора, когда он увидел на полу отпечатки; и с тех пор страх преследовал его, не оставляя даже во хмелю, ибо Зотулла не знал, когда прекратятся нашествия призрачных табунов. Его женщины роптали, некоторые хотели бежать из Уммаоса, и над дневными и вечерними царскими забавами будто нависла тень злобных крыльев, меняя вкус золотистого вина и затмевая желтоватый свет ламп. И в следующую ночь Зотуллу около полуночи разбудили копыта табуна, который несся галопом по крыше дворца, по коридорам и залам. И до рассвета копыта наполняли дворец железным грохотом, гулко отдаваясь в самых высоких куполах, словно боги шумной кавалькадой перескакивали с неба на небо.
За дверью спальни по коридору гремели копыта, а Зотулла и Обекса лежали в кровати, не желая и не смея предаваться греху и не испытывая утешения от близости друг друга. В серый предрассветный час они услышали грохот в зарешеченную медную дверь спальни, как будто могучий жеребец, встав на дыбы, забарабанил по ней передними копытами. Вскоре стук прекратился, и наступившая тишина напоминала интерлюдию в надвигающейся роковой буре. Позднее следы копыт, пятнавшие яркую мозаику, были найдены во всех дворцовых залах. В золототканых коврах и алых коврах, тканных серебром, зияли черные дыры; высокие белые купола темнели черными оспинами, а под притолокой медной двери императорской спальни глубоко отпечатались следы передних копыт.
Прослышав о призрачных нашествиях на дворец императора, в Уммаосе и Ксилаке сочли их зловещим колдовством, однако люди расходились в объяснениях их причины. Одни полагали, что это дело рук Намирры, решившего таким способом показать свое превосходство над земными царями и императорами. Другие считали, что это чары соперника Намирры, нового колдуна, вошедшего в силу в Тинарате, далеко на востоке. Жрецы в Ксилаке решили, что их разномастные божества наслали призрачных коней, дабы побудить людей усерднее совершать жертвоприношения в храмах.
После чего в зале для аудиенций, пол которого из сарда и яшмы был весь изрыт невидимыми копытами, Зотулла собрал жрецов, колдунов и предсказателей и повелел объяснить ему причину зловещего морока, а также найти способ изгнать нечистую силу. Поняв, что между мудрецами нет согласья, Зотулла, выдав пожертвования жреческим сектам, чтобы усерднее поклонялись своим разномастным богам, отправил жрецов по домам; колдунам же и предсказателям было велено под угрозой отсечения головы нанести визит Намирре в обители его колдовства и узнать, чего он добивается, если зловещий морок и впрямь дело его рук.
Как ни ненавистна была мысль о визите к Намирре колдунам и предсказателям, которые боялись его и старались держаться подальше от ужасных тайн его жилища, императорские стражники подталкивали их в спину огромными серповидными клинками, и один за другим колдуны скрылись за дверями дома, выстроенного самим дьяволом.
Бледные, бормочущие и смятенные, как те, кому довелось заглянуть в адскую бездну и узреть там свою погибель, вернулись они на закате к Зотулле и поведали ему, что Намирра любезно принял их и велел передать императору следующее послание:
– Да будет известно Зотулле, что морок есть напоминание о том, о чем он давно забыл. Смысл его откроется Зотулле в час, уготованный судьбой. И час этот близок, ибо завтра Намирра устраивает пир, куда приглашает императора со всем двором.
Доставив, к ужасу и изумлению Зотуллы, послание Намирры, делегация колдунов и предсказателей попросила разрешения удалиться. И сколько ни расспрашивал император о подробностях визита, они упрямо не желали отвечать; не желали они также описывать легендарный дом колдуна, а их расплывчатые замечания противоречили друг другу. Наконец отпустив их, император долго сидел в задумчивости, размышляя над приглашением, которое не хотел принимать, но боялся отклонить. Вечером, выпив больше обычного, он заснул мертвым сном, и в эту ночь его не будил грохот призрачных лошадиных копыт. А колдуны и предсказатели под покровом ночи, словно крадущиеся тени, оставили Уммаос, и никто не заметил их ухода; наутро они были далеко от Ксилака, чтобы никогда туда не вернуться.
А в тот же вечер Намирра сидел в одиночестве в огромном зале своего великолепного дома, отпустив всех мумий, чудищ, скелетов и фамильяров. Перед ним на алтаре из гагата возвышалась громадная черная статуя Тасайдона, которую в древности изваял для злого царя Тасууна по имени Фарнок скульптор, сам бывший дьявольским отродьем. Архидемон представал в обличье воина, закованного в доспехи и поднимающего шипастую булаву, как будто на поле великой битвы. Статуя долго пролежала в ушедшем в песок царском дворце Фарнока, и кочевники вечно спорили о местоположении того дворца; Намирра при помощи ворожбы нашел дьявольскую статую и больше никогда с ней не разлучался. И нередко Тасайдон устами статуи изрекал пророчества или отвечал на вопросы колдуна.
Перед статуей висели семь серебряных светильников в виде лошадиных черепов, из чьих глазниц вырывались языки синего, пурпурного и малинового пламени. В их мрачном неистовом свете по лицу демона, выглядывающему из-под шлема с гребнем, пробегали, никогда не застывая на месте, неясные злобные тени. Сидя в кресле с резными змеями, Намирра мрачно разглядывал идола, сурово нахмурив брови, ибо устами статуи дьявол отказал колдуну в просьбе. Намирра был возмущен до глубины души, ибо обезумел от гордости, считая себя первым среди колдунов, а меж князей тьмы – равным среди равных. После долгих раздумий колдун надменно повторил свою просьбу, словно обращаясь не к всемогущему сюзерену, которому клялся в верности до гроба, но как к ровне.
– До сих пор я во всем помогал тебе, – ответил идол зычным и звучным каменным голосом, что металлическим эхом отразился от семи светильников. – Бессмертные черви тьмы и огня выступали армией по твоему зову. Крылья нижних духов закрывали собой солнце, когда ты их призывал. Но я не стану помогать тебе отомстить, ибо император Зотулла не сделал Тасайдону ничего плохого и, пусть невольно, всегда верно служил мне, а порочные жители Ксилака – не последние среди моих земных почитателей. Было бы неплохо, Намирра, если бы ты помирился с Зотуллой и забыл о старой обиде, нанесенной нищему попрошайке Нартосу. Ибо пути судьбы извилисты, а ее законы порой сокрыты; рассуди сам: если бы копыта его коня не растоптали тебя тогда, жизнь Нартоса сложилась бы иначе, а имя и слава Намирры не гремели бы повсюду, но дремали бы в забвении, как несбывшаяся греза. Ты до сих пор нищенствовал бы в Уммаосе, довольствуясь жалкими подачками, и никогда не оставил бы город, чтобы стать учеником мудреца Уфалока, а я, Тасайдон, потерял бы самого гордого некроманта из тех, что когда-либо соглашались мне служить в уплату за мои услуги. Подумай хорошенько, Намирра, ибо, похоже, мы оба с тобой в неоплатном долгу перед Зотуллой, который когда-то тебя затоптал.
– Ты прав, я ему задолжал, – прорычал непреклонный Намирра. – И завтра уплачу долг, как и задумал… Ибо найдутся те, кто поможет мне, кто ответит на мой призыв тебе назло.
– Нехорошо меня оскорблять, – промолвила статуя после паузы. – Не говоря о том, что неразумно обращаться к тем, кого ты избрал. Впрочем, теперь твои намерения мне ясны. Ты гордый и мстительный упрямец. Делай как знаешь, но потом на меня не пеняй.
После этого в зале, где сидел перед статуей Намирра, воцарилась тишина; изменчивое пламя сумрачно горело в лошадиных черепах, а тени непрестанно скользили по лицам статуи и колдуна. Ближе к полуночи некромант встал и взобрался по бесчисленным винтовым лестницам к высокому куполу с единственным окошком, из которого открывался вид на созвездия. Окно располагалось в верхней части купола, но Намирра наколдовал так, что тому, кто поднимался по последнему лестничному пролету, казалось, будто он, напротив, спускается. Достигнув последней ступени, колдун