Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 85)

Ошеломленно вдохнув его, я уж было подумал, что стал жертвой какой-то причудливой галлюцинации, и тут же услышал тихую музыку, непостижимым образом связанную с ароматом и неотделимую от него. Звук, напоминавший пение флейт, волшебно нежное, волнующее и неземное, наполнял комнату и отдавался в самых сокровенных уголках моего мозга, как шепот моря в раковине.

Я бросился к двери и, настежь ее распахнув, окунулся в лазурно-зеленый вечер. Аромат был разлит повсюду, он доносился до меня, точно ладан потайных алтарей, от озера и кедров, он точно исходил от безмолвно мерцающих звезд в небе над готическими верхушками деревьев и гранитными утесами на севере. Затем, повернувшись к востоку, я увидел таинственный свет – он пульсировал и веером широких лучей вращался над холмом.

Свет этот был скорее приглушенным, чем сверкающим, и я понял, что это не могло быть ни полярное сияние, ни сигнальный огонь самолета. Он был бесцветным, и все же казалось, что он таит в себе намеки на сотни цветов, лежащих вне привычного человечеству спектра. Лучи походили на спицы полускрытого колеса, вращавшегося все медленнее и медленнее, но не изменявшего своего положения. Их центр, или ступица колеса, находился где-то за холмом. Внезапно они застыли и теперь лишь легонько подрагивали. Напротив я заметил согнутые кроны нескольких громадных можжевельников.

Должно быть, я простоял целую вечность, изумленно таращась на эту картину, точно деревенщина, увидавший на ярмарке диковину за пределами собственного понимания. Я все еще обонял неземной аромат, но музыка немного стихла после того, как светящееся колесо прекратило свое вращение, изошла на еле слышные вздохи, точно отголосок шепота из какого-то неведомого далекого мира. Возможно, в моих умозаключениях отсутствовала всякая логика, однако я без колебаний связал звук и аромат с этим необъяснимым свечением. Я не мог решить, находилось ли колесо за можжевельником, на скалистой вершине или же в миллиардах миль где-то в бескрайнем космосе, и мне даже не пришло в голову подняться на вершину и получить ответ на этот вопрос.

Главным образом мною владело полумистическое удивление, отвлеченное любопытство, так и не подвигшее меня к действию. Я праздно ждал, не имея понятия о том, сколько прошло времени, пока лучистое колесо снова не начало медленно вращаться. Его движение все ускорялось, и внезапно я перестал различать отдельные лучи-спицы. Я видел лишь вращающийся диск, подобный стремительно кружащейся луне, которая при этом все же сохраняет свое положение относительно скал и можжевельника. Затем, на вид не отдалившись, диск побледнел и растворился в сапфировых сумерках. Я больше не слышал отдаленного шепота, напоминавшего пение флейт, и аромат схлынул прочь из долины убегающей волной, оставив в воздухе неуловимую нотку неведомой пряности.

После того как все закончилось, мое удивление лишь возросло, но я так и не пришел ни к какому заключению относительно природы этого явления. Мои познания в области естественных наук, далекие, впрочем, от исчерпывающих, не позволяли дать ему никакого правдоподобного объяснения. Охваченный безумным волнением, наполовину испуганный, наполовину ликующий, я подспудно ощущал, что феномен, которому я только что стал свидетелем, едва ли когда-либо прежде был описан земными наблюдателями.

Это зрелище, что бы оно собой ни представляло, привело меня в состояние крайнего нервного возбуждения. Когда мне наконец все же удалось заснуть, сон мой был прерывистым; неясный свет, дивный аромат и еле слышная мелодия постоянно повторялись в моих сновидениях со странной яркостью, как будто оставили в сознании отпечаток глубже, чем обычные чувственные впечатления.

Проснулся я ни свет ни заря, исполненный почти лихорадочного убеждения, что непременно должен сейчас же посетить восточный холм и разузнать, оставило ли лучистое вращающееся колесо какие-либо осязаемые следы. На скорую руку чем-то позавтракав, я вооружился этюдником с карандашами и начал восхождение. Это был непродолжительный подъем среди нависающих валунов, кряжистых лиственниц и карликовых дубов, больше похожих на низкорослые кустарники.

Сама вершина представляла собой плоскую площадку в несколько сотен ярдов, более или менее овальную. Она плавно понижалась к востоку и с двух сторон заканчивалась отвесными утесами и неровными обрывами. Меж огромных гранитных складок, выходящих на поверхность, там и сям виднелись пятачки земли, но пятачки эти были лишены всякой растительности, и лишь кое-где сквозь бесплодную землю пробивались чахлые горные цветы и трава. Главным образом здесь росли корявые раскидистые кусты можжевельников, которые предпочли укорениться прямо в твердой скале. С самого начала это место стало одним из моих любимых прибежищ. Я успел сделать множество зарисовок этих цепких кустов, часть которых, как я искренне полагаю, будет постарше знаменитых секвой и ливанских кедров.

Восхищенным взглядом окинув пейзаж, залитый ярким светом безоблачного утра, я поначалу не заметил ничего необычного. Как всегда, на островках рыхлой земли виднелись следы оленьих копыт, но, кроме них да еще отпечатков моих собственных ног, оставленных в предыдущие посещения, здесь не было признаков никаких других гостей. Несколько разочарованный, я уже решил, что светящееся вращающееся колесо останавливалось где-то далеко в космосе, а не на этом холме.

Затем, подойдя ближе к спуску с гребня, я обнаружил в укромном местечке нечто, прежде скрытое от моего взгляда деревьями и гранитными выступами.

Это был гурий – пирамидка из гранитных осколков, и ни в одну из моих предыдущих вылазок в горы я ничего подобного не встречал. Сооруженный в форме звезды с пятью тупыми углами, он возвышался, доставая мне до пояса, в центре участка, покрытого просеянным грунтом и песком. Вокруг росло несколько горных флоксов. С одной стороны чернели обугленные останки дерева, пару лет назад уничтоженного ударом молнии. С двух других сторон сходились прямым углом высокие стены, к которым льнули несколько кустов можжевельника. Они напоминали изогнувшихся драконов, цепкими когтями вгрызшихся в расколотый утес.

На вершине этой странной груды булыжников, в самом центре, я обнаружил тусклый, холодно поблескивающий камень с пятью острыми выступами, которые повторяли контуры звезды. Я пришел к выводу, что камень этот, несомненно, огранен искусственно. Он был из неизвестного мне минерала, который – совершенно определенно! – никогда не добывали в здешних краях.

Я ощутил восторг первооткрывателя, полагая, что набрел на доказательства инопланетной тайны. Гурий, с какой бы целью ни был сооружен и кто бы ни были его строители, появился тут этой ночью, ибо я побывал на холме аккурат накануне перед самым закатом и непременно увидел бы эту пирамидку, будь она здесь в то время.

Почему-то я раз и навсегда отмел любое допущение о причастности к ее строительству людей. Мне в голову пришла странная мысль, что путешественники из чужих миров заглянули на этот холм и оставили таинственный знак своего здесь пребывания. Таким образом, загадочное ночное происшествие хоть сколько-нибудь прояснялось, пускай объяснялось и не вполне.

Завороженный этой сверхъестественной тайной, я остановился на краю песчаного островка, футах в двенадцати от самого гурия. Тут в голову мне пришла одна фантастическая догадка, и я, мгновенно загоревшись азартом, сделал шаг вперед, чтобы исследовать это сооружение подробнее. К моему крайнему изумлению, оно отступило назад, сохраняя то же самое расстояние между мной и собой. Я делал шаг за шагом, но земля подо мной уплывала вперед, точно движущаяся дорожка; мои ноги ступали в свои прежние следы, и я оказался бессилен хотя бы на дюйм продвинуться к цели, которая так очевидно была практически на расстоянии вытянутой руки! Мои движения ничто не сковывало, но голова кружилась все сильнее, и это головокружение очень скоро стало граничить с тошнотой.

Мое замешательство легче вообразить, чем выразить. Казалось очевидным, что либо я, либо природа внезапно сошли с ума. Происходящее было абсурдным, невозможным – оно попирало все основополагающие физические законы. Каким-то необъяснимым образом пространство вокруг гурия обрело новое загадочное свойство.

Чтобы исследовать наличие этого гипотетического свойства глубже, я бросил попытки прямо приблизиться к гурию и двинулся вдоль границ пятачка, время от времени пытаясь подойти под другими углами. К странному сооружению, как выяснилось, невозможно было подобраться ни с какой стороны: при любой попытке земля неизменно начинала свое зловещее движение на расстоянии двенадцати футов от него. Гурий, в сущности, мог находиться в миллионах миль отсюда, в бездне между мирами!

Некоторое время спустя я бросил свои странные и напрасные эксперименты и уселся под одним из нависающих можжевеловых деревьев. Я обдумывал явившуюся тайну, и она сводила меня с ума, вызывала какое-то сумасшедшее ментальное головокружение. Но зато она привносила в установившийся порядок вещей восторг нового и, возможно, сверхъестественного. Она говорила о скрытых беспредельных мирах, которые я тщетно жаждал исследовать, и побуждала мою лихорадочную фантазию к неудержимым полетам.