Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 73)

И потому выросли мы несносными и своевольными. В семь лет мы не терпели ни от кого возражений. Если нас пытались обуздать, мы с гневными воплями кусали до крови нянек и прислужников. Шабан частенько страдал от этого неистовства, но лишь молча, со вздохами сносил все, ибо эмир видел в наших злых выходках признаки гениальности, сравнимой с гениальностью царя Сурида или царицы Шароб. О, как плохо понимали они истинную причину нашей непокорности! Тех, кто долго смотрит на свет, быстрее поражает слепота. Мой отец тогда еще не осознал, что мы никогда не вели себя заносчиво друг с другом, что каждый из нас с радостью уступал желаниям другого, что брат мой Калила обретал покой лишь в моих объятиях и что для меня отраднее всего на свете было ласкать его.

Нас двоих обучали вместе: перед нами всегда клали одну книгу, и мы по очереди переворачивали страницы. И хотя брата муштровали не по годам сурово, я во всем желала разделить его судьбу. Абу Тахира Ахмада заботила лишь будущая слава сына, а потому он приказал, чтобы мне не отказывали в этой прихоти, ибо видел, что Калила целиком отдавался наукам, лишь когда я была рядом.

Нас обучали не только древнейшей истории, но также и географии отдаленных земель. Мудрецы неустанно пичкали нас невразумительными заповедями, якобы сокрытыми в исписанных иероглифами скрижалях. Велеречиво славили мудрость, дар предвидения и сокровища фараонов, которых иногда уподобляли муравьям, а иногда слонам. Разжигали в нас жгучее любопытство к тем горам из отесанного камня, под которыми покоились в своих усыпальницах египетские цари. Заставляли наизусть учить длинные списки с именами зодчих и каменотесов, которые возводили эти горы. Приказывали вычислить, сколько пищи требовалось строителям, или подсчитать число нитей в каждом аршине шелка, которым владыка Сурид укрыл свою пирамиду. Кроме всей этой белиберды, докучливые старикашки немилосердно мучили нас причудливым языком, на котором в древности изъяснялись в подземных лабиринтах жрецы.

Мало отрады находили мы в детских играх, которым нам дозволялось предаваться в часы досуга, если только не играли в них вместе. Наши сестры-принцессы навевали на нас смертную скуку. Напрасно вышивали они для брата великолепнейшие одежды. С презрением смотрел Калила на их дары и лишь от возлюбленной своей сестры Зулкаис принимал кисейный шарф, ниспадавший ей на грудь, и повязывал им свои прекрасные локоны. Иногда сестры звали нас к себе в те двенадцать дворцов, которые им отдал отец, ибо он больше не надеялся на дюжину сыновей, а для нас с братом велел воздвигнуть еще один чертог, гораздо роскошнее. Его венчали пять куполов, и располагался он в густой роще, где каждую ночь устраивали грандиознейшие празднества. Отец являлся туда в сопровождении прекраснейших наложниц, и каждая несла в руках подсвечник с белой восковой свечой. Сколько же раз вид этих свечей, мелькавших меж ветвей, наполнял наши сердца грустью? Ибо все, что нарушало наш уединенный покой, вызывало в нас величайшее негодование. Гораздо слаще было нам прятаться среди листвы и слушать ее шелест, чем внимать песням и звукам лютни. Но наши сладостные грезы оскорбляли отца, и он силой принуждал нас возвращаться и участвовать во всеобщем веселье.

С каждым годом эмир обходился с нами все строже. Он не осмеливался совсем разлучить нас, ибо боялся, что это плохо повлияет на Калилу, но постоянно пытался завлечь моего брата в компанию сверстников и тем самым отвратить от наших исполненных неги прогулок. Во дворцовых дворах стали что ни день упражняться с луками и копьями, отдавая дань столь излюбленным арабами занятиям. Калила участвовал в этих забавах с большим пылом, но лишь для того, чтобы поскорее закончить состязание и вернуться ко мне. Оставшись вместе, мы в который уже раз перечитывали повесть о любви Юсуфа и Зулейхи и другие любовные стихи или, упиваясь минутами свободы, бродили по лабиринту дворцовых коридоров и любовались водами Нила, никогда не разнимая рук и не отрывая друг от друга взоров. В этих лабиринтах нас почти невозможно было найти, а мы только больше радовались, видя, какое беспокойство вызывают наши прогулки.

И вот однажды вечером, когда мы с нежностью отдавались обществу друг друга и веселились, словно дети, нам повстречался отец, который при виде нас содрогнулся.

– Почему же, – обратился он к Калиле, – почему же я вижу тебя здесь, а не в большом дворе, почему ты не стреляешь из лука и не объезжаешь коней, которые когда-нибудь понесут тебя в битву? Неужели солнцу, что изо дня в день поднимается в небеса, суждено увидеть, как ты расцветешь и увянешь, подобно чахлому цветку нарцисса? Тщетно пытаются ученые мужи подстегнуть тебя своим красноречием и открыть тебе глаза на загадки древности, тщетно рассказывают о благородных и воинственных деяниях. Скоро тебе исполнится тринадцать, но ни разу не выказал ты ни малейшего желания превзойти сотоварищей. Великие мужи воспитываются не в укромных уголках в истоме и неге, великие правители, способные повелевать странами, вырастают не на любовных стихах! Принц должен действовать смело и явить себя миру. Очнись же! Прекрати испытывать мое терпение, ибо слишком долго позволял я тебе прохлаждаться подле Зулкаис. Пусть она, изнеженное создание, по-прежнему играет среди цветов, тебе же не следует проводить в ее обществе все время с рассвета и до заката. Я вижу, что это она развращает тебя.

Говоря все это, Абу Тахир Ахмад сопровождал слова гневными и грозными жестами; потом он схватил моего брата за руку и увлек прочь, а я осталась одна и погрузилась в пучину горечи и отчаяния. Ледяное оцепенение сковало меня. Хоть солнце по-прежнему ярко сияло и лучи его искрились на волнах, мне показалось, что наступила ночь. Бросившись ничком на землю, я исступленно целовала сорванный Калилой цветок померанца. Взгляд мой упал на рисунки, что он чертил на земле, и слезы полились с новой силой.

– Увы мне! – воскликнула я. – Все кончено. Благословенные времена никогда не вернутся. Зачем же отец винит меня в том, что я развращаю Калилу? Какой же вред я могу причинить брату? Почему наше счастье так оскорбляет отцовские чувства? Если бы счастье было преступлением, ученые мужи непременно сказали бы нам об этом.

Моя нянька Шамела застала меня в приступе бессилия и уныния. Чтобы развеять их, она немедля препроводила меня в рощу, где среди золотых птичьих клеток, коих во дворце было множество, играли в прятки юные обитательницы гарема. Птичий щебет и шепот чистых ручьев, бегущих по древесным корням, немного утешили меня, но вот настал час, когда ко мне обычно приходил Калила, и даже эти звуки перестали радовать меня и лишь усугубляли мои страдания.

Заметив, как тяжело вздымается моя грудь, Шамела отвела меня в сторонку, положила ладонь мне на сердце и внимательно вгляделась в мое лицо. Сперва я покраснела, потом побледнела, и все это было видно очень отчетливо.

– Я вижу, тебя опечалило отсутствие брата, – сказала нянюшка. – Вот к чему привела та странная метода, по которой вас обучают. Нужно читать священный Коран, чтить законы Пророка и верить в милосердие Аллаха – вот молоко, что остужает лихорадку человеческих страстей. Ты не ведаешь той тихой радости, какую можно испытать, вверяя душу небесам и беспрекословно подчиняясь их воле. Увы, эмир желает предвосхитить будущее, тогда как его следует смиренно принимать. Осуши свои слезы: быть может, Калила не печалится вдали от тебя.

– О! – воскликнула я, смерив ее злобным взглядом. – Ни на мгновенье не поверю я, будто он не печалится, иначе мне было бы во сто крат горше.

Услышав мои слова, Шамела вздрогнула и вскричала:

– О небеса, почему же он не послушал моего совета и совета Шабана и отдал вас на обучение блажным мудрецам, а не оставил, как и пристало истинно верующему, в объятиях благословенного невежества. Меня тревожат твои пылкие чувства. Нет, не тревожат, но вызывают негодование. Смирись же, отдайся невинным удовольствиям, и пусть душа твоя не скорбит, даже если Калила не разделяет их с тобой. Он мужчина, а значит, создан для труда и лишений. Разве ты последуешь за ним на охоту? Будешь стрелять из лука и метать копья? Ему надлежит искать общества достойных его мужей, а не расточать впустую лучшие годы подле тебя среди беседок и птичьих клеток.

Ее отповедь не произвела желаемого эффекта, – напротив, от ярости я совсем потеряла разум. В гневе вскочила я на ноги, изорвала свое покрывало на тысячу клочков, расцарапала себе грудь и громко закричала, жалуясь, что нянюшка якобы набросилась на меня.

Прятки тут же были позабыты. Принцессы и наложницы столпились вокруг; они не питали ко мне большой приязни, ведь я была любимицей Калилы, но мои слезы и сочащиеся кровью раны, которые я сама себе нанесла, обратили их против Шамелы. Увы, бедная женщина как раз недавно подвергла двух юных невольниц суровому наказанию за кражу гранатов, и эти две змеи, желая отомстить, подтвердили мои слова. Они побежали к отцу и пересказали ему мою ложь; с ним тогда не было Шабана, к тому же он пребывал в благостном расположении духа, ибо мой брат только что попал копьем прямо в глаз крокодилу, а посему эмир приказал привязать Шамелу к дереву и немилосердно высечь.