Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 22)

Проследив барельеф – за неимением лучшего термина назовем это «по левую руку», – Бэлкот увидел самого себя: вот он пьет жидкость из старинного бокала, а Мэннерс стоит рядом. Чуть подальше – более ранний момент: на заднем фоне Мэннерс подает ему бокал, сыплет в вино плутониум, подходит к шкафу за пузырьком, поднимается с пневматического кресла. Все события, все позы, которые принимали доктор и сам Бэлкот во время разговора, были отражены в обратном порядке, будто перед ним предстал ряд каменных скульптур, убегающий вдаль в этом диком и неизменном пейзаже. Фигуры самого Бэлкота шли непрерывно, а вот Мэннерс время от времени исчезал, будто скрываясь в четвертом измерении. Как позже припомнил скульптор, в такие моменты доктор, видимо, покидал его поле зрения. Восприятие оставалось чисто визуальным: Бэлкот видел, как меняется у фигур – и его собственной, и доктора Мэннерса – положение губ, но не слышал ни единого звука.

Вероятно, самым необыкновенным в этом зрелище было полное отсутствие ракурса и перспективы. Со своего неподвижного наблюдательного пункта Бэлкот как будто разом охватывал взглядом абсолютно всё, но странный пейзаж и пересекающий его барельеф не уменьшались с расстоянием, а оставались четко различимым первым планом даже через много, так сказать, миль.

Дальше влево на стене скульптор увидел, как заходит в номер Мэннерса, а потом стоит в лифте, который едет на девятый этаж стоэтажного отеля, где жил доктор. Затем на фоне появилась улица, где мельтешили, сменяясь, лица и формы: люди, машины, куски зданий, перетасованные между собой, будто на старинной футуристической картине. Какие-то детали были видны четко, какие-то оставались размытыми и непонятными, едва узнаваемыми. Каково бы ни было их положение в пространстве и взаимосвязь, в этом текущем, но неподвижном временном потоке все перемешалось.

Бэлкот проследил весь свой путь через три квартала от отеля Мэннерса до собственной студии; все его действия, независимо от их расположения в трехмерном пространстве, запечатлелись в виде одной прямой временной линии. И вот он уже в мастерской, где его собственные фигуры жутковатым образом терялись на фоне таких же барельефов с другими неподвижными фигурами – настоящими статуями. Бэлкот увидел, как наносит резцом последние штрихи, завершает символическую скульптуру в красных закатных отблесках, падающих через невидимое окно и расцвечивающих бледный мрамор. Постепенно сияние меркло, а лицо каменной женщины, которую он окрестил «Небытием», делалось все грубее и необработаннее. В конце концов барельеф, где фигура Бэлкота терялась среди едва видимых статуй, стал неразличимым и медленно растворился в хаотическом тумане. Бэлкот проследил свою жизнь в виде беспрерывного застывшего потока – все плюс-минус пять часов ближайшего прошлого.

Он обратился вправо и увидел будущее. Сначала свою повторяющуюся фигуру в кресле, когда сам он пребывал под воздействием наркотика, а напротив – такую же неподвижную фигуру стоящего доктора Мэннерса, повторяющийся шкаф и стенную панель. После довольно продолжительного участка он увидел, как встает с кресла. Какое-то время он стоял и, по всей видимости, разговаривал (это было похоже на старинное немое кино), а доктор слушал. Вот он, Бэлкот, пожимает руку Мэннерсу, выходит из квартиры, спускается в лифте, шагает по ярко освещенной улице в клуб «Бельведер», где у него назначена встреча с Клодом Вишхейвеном.

Клуб располагался на другой улице всего в трех кварталах, и путь можно было удачно срезать после первого же квартала по узенькому переулочку между конторским зданием и складом. Именно по нему Бэлкот и собирался пойти, и в видении он увидел на барельефе, как его фигура перемещается по мостовой на фоне пустых дверных проемов и темных высоких стен, закрывающих ночное звездное небо.

Вокруг никого – ни одного прохожего, – лишь беззвучные, сияющие, бесконечно повторяющиеся углы стен с проемами и окнами в свете дуговых ламп, снова и снова, и его фигура. Бэлкот видел, как идет по переулку, и совокупность его образов напоминала застывший поток в глубоком ущелье; но вдруг странное видение неожиданно и необъяснимо закончилось, но не растворилось постепенно в бесформенном тумане, как это случилось с прошлым.

Барельеф на фоне застывшего переулка просто оборвался, ровно и чисто, а дальше – необозримая черная пустота. Последняя волна повторяющихся фигур, смутный дверной проем, мерцающая мостовая – все это словно обрубили мечом, чернота вертикально отсекала стену, и дальше было… ничто.

В полном отстранении от самого себя, в отчужденности от временного потока и пространственных берегов, Бэлкот словно очутился в некоем абстрактном измерении. Это всеобъемлющее ощущение длилось, вероятно, только миг… или целую вечность. Без любопытства, без интереса, не рефлексируя, словно бесстрастное око из четвертого измерения, он смотрел и видел сразу оба неравнозначных отрезка собственного прошлого и будущего.

Когда этот бесконечный период абсолютного восприятия завершился, все обратилось вспять. Бэлкот – всевидящее око, отчужденно зависшее в сверхпространстве, – вдруг почувствовал движение, будто тонкая ниточка гравитации дернула его назад, в подземные владения времени и пространства, откуда он на мгновение воспарил. Скульптор пролетел вправо вдоль барельефа с фигурой самого себя, сидящего в кресле, смутно ощущая какой-то ритмичный стук или пульсацию, в такт которым повторялись его изображения. С чудесной четкостью он вдруг расслышал, что это биение его собственного сердца.

Все ускорилось, окаменевшие фигуры и пространство растворились, закрутившись вихрем многообразных цветов, и этот вихрь втянул его наверх. И Бэлкот пришел в себя: он сидел в пневматическом кресле напротив доктора Мэннерса. После недавних загадочных трансформаций комнату как будто немножечко штормило, а где-то на краю поля зрения крутились радужные паутинки. В остальном же действие наркотика закончилось, но скульптор очень ясно и ярко помнил свой почти неописуемый опыт.

Доктор Мэннерс тут же приступил к расспросам, и Бэлкот описал все свои видения так четко и с такой художественной точностью, как только мог.

– Кое-чего я не понимаю, – сказал в конце концов Мэннерс, озадаченно хмурясь. – Судя по вашим словам, вы наблюдали свое прошлое часов на пять или шесть назад, и оно предстало в виде прямой пространственной линии, вполне непрерывной, а вот будущее закончилось внезапно после трех четвертей часа или даже меньше. Ни разу еще наркотик не срабатывал таким образом: у всех, кто его принимал, будущее и прошлое всегда простирались на более-менее равные расстояния.

– Да это вообще чудо, что я смог заглянуть в будущее, – заметил Бэлкот. – Я еще могу понять, откуда взялось видение прошлого. Оно явно было составлено из моих физических воспоминаний: там были все мои движения, а фоном служило то, что я воспринимал в тот или иной момент зрительными нервами. Но как можно увидеть события, которые еще не случились?

– Да, тут кроется большая загадка, – согласился Мэннерс. – Мне на ум приходит лишь одно-единственное объяснение, хоть как-то укладывающееся в рамки нашего ограниченного мировосприятия. А именно: все события, составляющие временной поток, уже произошли, происходят сейчас и будут происходить вечно. В обычном состоянии мы воспринимаем физическими органами чувств только тот миг, который называем настоящим. Под воздействием плутониума вы расширили этот миг в обоих направлениях и одновременно восприняли то, что обычно человек воспринять не в состоянии. И потому ваше изображение растянулось в пространстве в виде неподвижной череды образов.

Бэлкот, который слушал доктора уже стоя, поспешил раскланяться:

– Мне пора, или я опоздаю на встречу.

– Не буду вас дольше задерживать, – попрощался доктор, но затем после небольшой заминки добавил: – Я все равно не понимаю, почему ваше будущее так внезапно и резко оборвалось. Тот переулок, где это случилось, Фолмен-элли, – кратчайший путь отсюда в клуб «Бельведер». На вашем месте, Бэлкот, я бы пошел другой дорогой, даже если это займет на несколько минут дольше.

– Какое зловещее напутствие, – рассмеялся Бэлкот. – Полагаете, что в Фолмен-элли со мной может что-нибудь эдакое приключиться?

– Надеюсь, что нет… Но точно ничего сказать не могу. – Голос Мэннерса прозвучал на редкость сухо и сурово. – Лучше последуйте моему совету.

Выходя из отеля, Бэлкот почувствовал, как его на миг накрыло тенью – предчувствием, будто мимо неслышно порхнула ночная птица. Что же это значило – эта непроницаемая чернота, в которую неподвижным водопадом низвергался странный барельеф с его будущим? Грозила ли ему опасность в том конкретном месте в тот конкретный момент?

Шагая по улице, скульптор испытывал странное чувство, как будто все повторяется, как будто он раньше вот так вот уже ходил. Подойдя к повороту в Фолмен-элли, он взглянул на часы. Если сейчас свернуть и прибавить шагу, он успеет в «Бельведер» вовремя. А если пройти прямо еще один квартал, немного опоздает. Бэлкот знал, что Клод Вишхейвен отличался почти болезненной пунктуальностью и в том, что касалось его самого, и в отношении других людей. И потому свернул в переулок.