Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 185)

– Объясните мне, как найти ее дом, – потребовал Вальзайн. – Пожалуй, я смогу обойтись без вашей помощи.

– Как вам будет угодно, – разочарованно пожал плечами ростовщик. – Это не слишком далеко отсюда.

Дом Вальзайн нашел без труда. Бельдит была одна. Она встретила его тоскливой и беспокойной улыбкой, которая не оставила никаких сомнений в ее личности.

– Насколько я понимаю, ты все-таки выяснил правду, – произнесла она. – Я хотела вскоре открыться тебе, ибо обман не мог продолжаться дольше. Ты простишь меня?

– Я прощаю тебя, – грустно ответил Вальзайн. – Но почему ты обманывала меня?

– Потому что этого ты и хотел. Женщина старается не разочаровывать мужчину, которого любит, и всякая любовь – более или менее обман…. Как и ты, Вальзайн, я устала от удовольствий. И я искала одиночества в старом некрополе, столь далеком от мирских соблазнов. Ты тоже пришел, ища одиночества и покоя – или неземной призрак. Я сразу тебя узнала. И я читала твои стихи. Зная легенду о Морфилле, я решила поиграть с тобой. Но, заигравшись, я полюбила тебя. Вальзайн, ты влюбился в меня в облике ламии. Сможешь ли ты теперь любить ту, кто я на самом деле?

– Это невозможно, – отрезал поэт. – Я боюсь, что меня опять постигнет разочарование, какое я испытал с другими женщинами. И все же я благодарен тебе за те часы, что мы провели вместе. Это было лучшее, что мне довелось испытать, – хотя я любил то, чего не было, да и не могло быть. Прощай, Морфилла. Прощай, Бельдит.

Когда он ушел, Бельдит упала на свое ложе и зарылась лицом в подушки. Она немного поплакала, и слезы намочили дорогую ткань, которая быстро высохла. Потом Бельдит довольно-таки проворно вскочила на ноги и занялась домашними делами.

Через некоторое время она вернулась к своим романам и пирушкам. Возможно, в конечном счете ей и удалось обрести покой, который может быть дарован тем, кто чересчур стар для удовольствий.

А вот Вальзайн так и не нашел ни покоя, ни бальзама, что исцелили бы его от этого последнего и самого горького разочарования. Не мог он и вернуться к утехам своей прежней жизни. Поэтому в конце концов он покончил с собой, вонзив себе в шею острый нож в том самом месте, где в нее, выпустив каплю крови, некогда вонзились зубы лжеламии.

После своей смерти он забыл, что умер, забыл недавнее прошлое со всеми его происшествиями и обстоятельствами.

Мертвый поэт помнил лишь свой разговор с Фамурзой и, выйдя из его дома и из города Умбри, зашагал по дороге, что вела к заброшенному кладбищу. Охваченный внезапным побуждением посетить это место, он взошел по пологому склону к мраморным надгробиям, блестевшим в свете растущей луны.

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место в щелях между замшелыми плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза, – историю о ламии, что, по слухам, обитала в некрополе. Вальзайн хорошо знал, что его старый учитель не из тех, кто верит в подобные легенды: Фамурза хотел лишь посмеяться над похоронным настроением ученика. Но сейчас, повинуясь какому-то порыву, Вальзайн принялся играть с воображаемым образом некоего существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного, которое обитало среди древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который, сам не веря, тщетно жаждал появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, озаренными лунным светом, он вышел к почти не тронутому разрушением величественному мавзолею, все еще возвышавшемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей царской династии, правившей городами-близнецами Умбри и Псиомом в древности. Именно к этой династии и принадлежала принцесса Морфилла.

К изумлению его, на упавшей колонне подле мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, выглядевшее как женщина. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело вниз от плеч. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Такой профиль Вальзайну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я ламия Морфилла, – отвечала она.

Господь Шизофреник

Доктор Карлос Морено, практикующий психиатр, заканчивал последние приготовления в своей частной лаборатории, которую сам же построил и оборудовал. Вряд ли на эти приготовления благосклонно взглянула бы современная наука, ведь доктор следовал указаниям из старинных гримуаров, которые достались ему от предков, навлекших на себя праведный гнев испанской инквизиции. Согласно одной гнусной семейной легенде, среди арестовывавших их инквизиторов были другие его предки.

У дальней стены продолговатой комнаты, где было отодвинуто в сторону оборудование, возвышался огромный стеклянный шар, чем-то напоминавший аквариум. Вокруг этого аквариума доктор начертал освященным кинжалом – настоящим чародейским атамом – круг, вырезав различные имена Господа на иврите и пентаграммы. В нескольких футах от большого круга был очерчен такой же, но поменьше.

В нем стоял облаченный в черное одеяние без швов и рукавов психиатр. На груди и на лбу у него болтались подвески в виде двойных треугольников, искусно изготовленные из разнообразных металлов. Рядом на подставке горел серебряный светильник с той же эмблемой – единственный источник света в комнате. Вокруг на полу в курильницах тлели алоэ, камфара и стиракс. В правой руке доктор сжимал атам, а в левой – ореховый посох с сердцевиной из намагниченного железа.

Подобно доктору Фаусту, Морено собирался вызвать Дьявола, хоть и с совершенно иной целью.

Он долго размышлял над мрачными и мучительными тайнами мироздания, над различиями между добром и злом и наконец нашел удивительно простое объяснение всему.

Ход его мысли был таков: на свете может существовать лишь один творец – Господь, по сути своей милостивый и благой. Однако все указывало на то, что одновременно действует и другой созидающий принцип – зло, то есть Сатана. А следовательно, Господь, почти как доктор Джекил, страдал от раздвоения личности. И его второе эго, эдакий мистер Хайд, иногда проявляло себя в качестве Дьявола.

Доктор Морено полагал, что расщепление личности – симптом заболевания, которое обычно называют шизофренией, и истово верил в эффективность шоковой терапии. Если Господа Бога подловить в тот момент, когда он полагает себя Дьяволом, и зафиксировать, а потом подвергнуть лечению, то он, возможно, исцелится. А когда Всевышний станет вменяемым и избавится от дьявольской личности, сами собой разрешатся все мировые проблемы и вселенная станет гармоничной.

Морено потратил огромные деньги на то, чтобы изготовить стеклянный шар, в который был вмонтирован электрический аппарат его собственного изобретения. Это устройство было гораздо замысловатее обычных переносных электрошокеров и могло сгенерировать такое напряжение, чтобы разом отправить на тот свет заключенных целой каталажки. Психиатр полагал, что менее мощное устройство не сможет исцелить сверхъестественное создание.

Он выучил наизусть древнее заклинание, призывающее Дьявола и запечатывающее его в бутыль, роль которой прекрасным образом исполнял стеклянный шар.

Заклинание представляло собой гремучую смесь из греческого, латыни и иврита. Его значение оставалось туманным. Там использовались различные имена Господа вроде Эля, Тетраграмматона, SDE, Элиона, Элохима, Шаддая и Саваофа. Несколько раз повторялось слово «Бифронс». Несомненно, то было одно из имен Дьявола. Ведь Дьявол может быть только один.

Морено отвергал ребяческие измышления демонологов древности, полагавших, будто ад населен множеством злых духов и каждый обладает собственным именем, званием и должностью.

Итак, все было готово, и Морено твердым и звучным голосом, точно как святой отец на мессе, прочел заклинание.

Зов настиг Бифронса в самый неподходящий момент – в разгар его амурных упражнений с одной чертовкой по имени Фоти. Бифронс, подобно Янусу, обладал двумя лицами, а также многочисленными конечностями. Поскольку и сама Фоти отличалась весьма необычными формами, их занятия любовью представляли собой нетривиальную задачу.

Втянув разнообразные свои части, которые обвивали чертовку, Бифронс объяснил:

– Какой-то треклятый чародей раздобыл это древнее заклинание с моим именем. Две сотни лет такого не бывало. Придется явиться.

– Ты уж поторопись, – капризно потребовала Фоти, надувая губки, коих у нее было две пары и одна располагалась на брюшке. – И долго не тяни, а то я найду, чем себя развлечь.

Бифронс покинул преисподнюю, и воздух на том месте, где он только что был, зашипел.

Увидев существо, появившееся в стеклянном шаре, доктор Морено удивился, если не сказать ужаснулся. Едва ли он ожидал чего-то конкретного, да и вообще мало обращал внимания на старинные иллюстрации и описания Дьявола, полагая их авторов полоумными и суеверными средневековыми болванами. Но тератология существа из шара была поистине удивительной.

Оно яростно пыталось выбраться на свободу, поворачивалось то одним, то другим своим лицом, которые увеличивал стеклянный бок аквариума, и многочисленные конечности и прочие органы корчились и вытягивались, словно в конвульсиях. То ли из-за толстого стекла, то ли из-за защитного круга попытки не увенчались успехом: Бифронс оказался надежно запертым внутри шара, как заточенный Соломоном в бутылку джинн. Постепенно он успокоился, чуточку расслабился, немного повисел посреди стеклянной сферы, а потом опустился прямо на электрическое приспособление Морено. Пообвыкшись в новом обиталище, Бифронс обвил некоторыми своими органами разнообразные зажимы с электродами, которые торчали из большой хитроумной машины.