Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 143)

Его затошнило от омерзения, и на миг он утратил дар речи. Но прокаженные приветствовали его сиплыми криками и глухим кваканьем, по всей очевидности, решив, что перед ними еще один отверженный изгнанник, присоединившийся к ним в их жилище среди руин.

– Кто вы, о живущие в моем дворце в Шатайре? – осведомился Кситра после продолжительного молчания. – Я царь Амеро, сын Эльдамака, вернувшийся из дальних странствий, дабы вновь занять престол Калица.

При этих словах в рядах прокаженных послышалось омерзительное хихиканье, больше похожее на клекот.

– Это мы цари Калица, – отвечал один из них юноше. – Эта земля еще многие столетия назад превратилась в пустыню, а в Шатайре давным-давно никто не живет, кроме таких же, как мы, жалких изгнанников. Ты, юноша, можешь разделить это царство с нами, ибо у нас тут не имеет значения, царем больше или меньше.

Прокаженные c непристойным хохотом принялись глумиться над Кситрой и поносить его, и тот, стоя среди убогих осколков своей мечты, не мог найти слов, чтобы ответить наглецам. Однако один из самых старых прокаженных, почти полностью обглоданный болезнью, не разделял веселости своих товарищей и, казалось, над чем-то раздумывал; наконец он сказал Кситре невнятным голосом, исходившим из черного провала, зиявшего на месте рта:

– Я немного знаю историю Калица, и имена Амеро и Эльдамака мне знакомы. В стародавние времена действительно жили два правителя, которых так звали, но я не знаю, кто из них был отцом, а кто сыном. Увы, оба они давным-давно лежат в могиле вместе со всеми остальными из их династии, в глубоких склепах под дворцовыми покоями.

В серых сгущающихся сумерках из темных руин выползли другие прокаженные и кольцом окружили Кситру. Услышав, что он заявляет о своих правах на престол этого пустынного царства, некоторые из них ушли, а потом вернулись опять, захватив с собой плошки с вонючей водой и какой-то заплесневелой пищей, которую они протянули Кситре, шутовски кланяясь, точно придворные, служащие монарху.

Юноша брезгливо отвернулся от подношения, хотя испытывал сильный голод и жажду, и бросился бежать сквозь мертвые сады, мимо высохших фонтанов и пыльных лужаек. В спину ему несся издевательский хохот прокаженных, но постепенно он становился все тише и тише; видимо, они не стали преследовать его. Во всяком случае, он не встретил никого из этих созданий, пока бежал вдоль дворца. Ворота южного и восточного крыльев были пусты и темны, но он не стал заходить, зная, что внутри его ждет лишь опустошение, а то и что похуже.

Полностью обезумевший и отчаявшийся, он подошел к восточному крылу и остановился в темноте. Смутно и с каким-то странным отчуждением он осознал, что именно эту террасу над морем вспоминал так часто на протяжении своего долгого пути. Ныне голы были некогда цветущие клумбы, деревья сгнили в покосившихся кадках, плиты пола выщербились и пошли трещинами. Но милосердные сумерки скрывали убогий вид развалин, и, точно грустя о былом, под пурпурным небосводом вздыхало море, а яркая звезда Канопус всходила на востоке, окруженная свитой еще не разгоревшихся менее крупных звезд.

Горько было на душе у Кситры, ибо мечта, поманившая его за собой, растаяла как дым. От яркого сияния Канопуса он поморщился, но прежде, чем успел отвернуться, столб мрака темнее ночи и плотнее любой тучи взметнулся перед ним на террасе, затмив лучезарную звезду. Тень вырастала прямо из гранитной плиты, вздымаясь все выше и выше, пока наконец не приняла очертания закованного в броню воина; и казалось, будто воин этот смотрит с огромной высоты вниз прямо на Кситру, и глаза воина под опущенным забралом шлема светились и перемещались, как шаровые молнии в темноте.

Смутно и неотчетливо, точно давно привидевшийся сон, Кситра вспомнил мальчика, который пас коз на выжженных солнцем холмах и однажды наткнулся на пещеру, что обернулась вратами в сады необыкновенной страны чудес. Бродя там, мальчик отведал кроваво-красный плод и испытал леденящий ужас перед великанами в черных латах, охранявшими волшебный сад. И снова Кситра был тем самым мальчиком; но каким-то непостижимым образом оставался и царем Амеро, искавшим в разных странах свое потерянное царство и нашедшим в конце концов на его месте лишь мерзость запустения.

И сейчас, когда трепет козопаса, повинного в посягательстве на покой колдовского сада и в воровстве, боролся в его душе с царской гордостью, он услышал голос, раскаты которого звучали в небе подобно грому с высоких облаков в весенней ночи:

– Я посланец Тасайдона, который в положенный срок отправляет меня ко всем, кто прошел сквозь нижние врата и отведал плодов его сада. Ни один человек, вкусивший этих плодов, не сможет остаться прежним; но если одним плоды даруют забвение, то другие, наоборот, обретают память. Знай же, что в другом рождении, многие века назад, ты действительно был царем Амеро. Память об этом воскресла в твоей душе, стерла воспоминания настоящей жизни и погнала тебя на поиски своего древнего царства.

– Если это правда, то я пострадал дважды, – молвил Кситра, печально склонившись пред тенью. – Ибо, будучи Амеро, я лишен и царства, и царствования, а оставаясь Кситрой, не смогу забыть об утраченной царской власти и вновь обрести то довольство, какое знал простым пастухом.

– Молчи и слушай, ибо есть еще один путь, – произнесла тень голосом тихим, словно шепот далекого океана. – Могущество Тасайдона не знает границ, и он милостив к тем, кто служит ему и признает его власть. Поклянись в своей преданности и обещай ему свою душу, и он щедро вознаградит тебя. Если захочешь, своим колдовством он воскресит прошлое, погребенное под руинами этого дворца. Ты вновь станешь царем Амеро и будешь править Калицем; и все станет точно так же, как было в стародавние времена, а мертвые лица и опустевшие поля вновь наполнятся цветением жизни.

– Я принимаю обязательство, – отвечал Кситра. – Клянусь быть верным Тасайдону и отдать ему душу, если он за это вернет мне мое царство.

– Это еще не все, – вновь заговорила тень. – Ты вспомнил не всю свою прошлую жизнь, но лишь те ее годы, что соответствуют твоему нынешнему возрасту. Быть может, став Амеро, когда-нибудь ты пожалеешь о своей участи, и, если это сожаление овладеет тобой и заставит забыть о своих монаршьих обязанностях, колдовство утратит силу и растает как дым.

– Быть по сему, – согласился юноша. – Я принимаю и это условие как часть сделки.

Не успел он договорить, как тень, затмевавшая Канопус, уже исчезла. Звезда горела с первозданной яркостью, будто облако тьмы не закрывало его всего миг назад; и, не ощутив никакой перемены, смотревший на звезды стал не кем иным, как царем Амеро, а бедный козопас Кситра, равно как и посланец Тасайдона, и клятва, данная повелителю тьмы, изгладились из его памяти, точно дурной сон. Запустение и разруха, царившие в Шатайре, оказались не более чем фантазией какого-то сумасшедшего пророка, ибо Амеро уловил дремотный аромат душистых цветов, смешанный с благоуханием морских бальзамов, а сладкое пение лир и визгливый смех рабынь во дворце у него за спиной заглушали тихий шепот набегающих на берег волн. До него доносились мириады звуков ночного города, где пировали и веселились его подданные; и, с непонятной щемящей болью и смутным ощущением счастья отвернувшись от звезды, Амеро увидел сверкающие ворота, и окна отцовского дворца, и ослепительный свет тысяч факелов, затмивший звезды в небе над Шатайром.

Древние хроники гласят, что на правление царя Амеро пришлось много лет процветания. Мир и достаток царили в царстве Калиц; ни засуха, ни морские бури не нарушали его покой, и подвластные ему острова и далекие страны в положенный срок присылали дань. И Амеро был доволен, по-царски роскошествуя в пышно украшенных гобеленами залах дворца, наслаждаясь яствами и винами и слушая восхваления своих музыкантов, дворецких и наложниц.

Когда годы его жизни уже перевалили за середину, на Амеро время от времени стала находить пресыщенность, какая часто подстерегает баловней судьбы. В подобные минуты он удалялся от постылых развлечений двора и находил утешение в цветах, зелени и стихах древних поэтов. Таким образом он не допускал пресыщения и, поскольку обязанности правителя не слишком его обременяли, все еще находил царскую власть весьма приятной.

Но вдруг, в последнюю осень, звезды словно прогневались на Калиц. Падеж скота, болезни растений и чудовищный мор пронеслись по всему царству, точно на крыльях невидимых драконов. Морское побережье осаждали и разоряли пиратские галеры. На западе грозные банды грабителей нападали на проходящие через Калиц караваны, а на юге жестокие пустынные племена совершали набеги на приграничные деревушки. Беспорядки и смерть царили повсюду, и страна наполнилась печалью и стенаниями.

Глубока была тревога Амеро, что ни день выслушивавшего горестные жалобы. Но, не слишком искушенный в правлении огромным царством и к тому же совершенно непривычный к тяготам власти, он вынужден был искать помощи придворных, чьи советы лишь ухудшали положение. Беды страны все умножались и умножались; не встречая достойного сопротивления, дикие племена пустыни все больше смелели, а пираты, как стервятники, рыскали у берегов. Голод, засуха и мор терзали несчастную страну, и Амеро, пребывавшему в страшной растерянности, казалось, что ни одно средство уже не сможет справиться с этими напастями, а корона его превратилась в невыносимо тяжкое бремя.