Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 121)
Нигон и Фустулес, уже угадавшие свою судьбу, рванулись прочь в порыве отчаянного ужаса. Где-то за громадными курильницами и пирамидами из исполинских фолиантов мелькал порог, далекий, словно горизонт. Темный и недостижимый, он как будто убегал от них. Чародеи мчались, тяжело дыша, как в дурном сне, а за ними полз алый питон. Он настиг братьев, когда они огибали окованный бронзой манускрипт, и пожрал, словно мышей…
В конце концов, оставшись в зале один, маленький коралловый аспид заполз обратно в свое укрытие за пазухой Малигриса…
Меж тем в подземельях под дворцом царя Гадейрона Маранапион и семеро его подручных дни и ночи трудились в поте лица, читали нечестивые заклинания, наводили богомерзкие чары, варили отвратительные зелья и почти завершили свою волшбу.
Они хотели сотворить подобие Малигриса и с его помощью сломить силу почившего некроманта и всем и каждому показать, что тот мертв. Обратившись к запретным знаниям Атлантиды, Маранапион создал живую протоплазму, во всем подобную человеческой плоти, и, напитав ее кровью, заставил расти. Потом они с подручными, объединив усилия, призвали то, что призывать почиталось за богохульство, заставили бесформенную трепыхающуюся субстанцию отрастить ножки и ручки, как у новорожденного младенца, и подвергли ее всем тем трансформациям, которые проходит человек между рождением и старостью, пока наконец гомункул полностью не уподобился Малигрису.
Но этим дело не кончилось: чародеи заставили его умереть от старости – точно так же, как, по всей видимости, умер и сам Малигрис. И вот теперь он сидел перед ними на большом стуле, оборотив лицо на восток, – точное отражение некроманта, восседавшего в башне на троне из слоновой кости.
Все было готово. Изнуренные, но преисполненные надежд чародеи ждали, когда на их кукле появятся первые следы тления. Если сотворенные заклятья подействовали, те же признаки явят себя и на теле Малигриса, доселе нетленном. Толика за толикой, палец за пальцем он сгниет в своей черной адамантовой башне. Фамильяры покинут хозяина, когда увидят, что происходит, а любой, кто явится к нему, воочию убедится в его кончине, и Сазран наконец избавится от темного владычества Малигриса, и на омываемом морскими волнами Посейдонисе его смертоносные чары перестанут существовать, потеряв силу, словно нарушенная пентаграмма.
Впервые с самого начала своих трудов восьмеро волшебников прервали бдение, ибо теперь могли не опасаться, что волшба их будет нарушена. Они уснули крепким сном, наслаждаясь им, как наслаждаются заслуженной наградой. А утром вместе с царем Гадейроном вернулись в подземелье, где оставили сотворенное подобие некроманта.
Когда дверь отворилась, на них повело покойницким духом, и чародеи возрадовались, увидав на сидящей на стуле фигуре явственные следы разложения. Чуть позже Маранапион заглянул в око циклопа и уверился, что те же отметины проступили и на челе самого Малигриса.
Чародеи и царь Гадейрон преисполнились величайшего ликования, к которому примешивалось облегчение. Не ведая, насколько далеко простирается сила мертвого колдуна, они до последнего сомневались, подействует ли их собственное волшебство. Но теперь все сомнения развеялись.
В этот же самый день несколько купцов-мореходов явились преподнести Малигрису, по древнему обычаю, свои дары – долю тех прибылей, которые они выручили во время недавнего путешествия. Представ перед чародеем, они поклонились, но тут же узрели многочисленные мерзостные знаки, свидетельствующие о том, что их подношения принимает труп. Не осмелившись нарушить заведенный порядок, купцы опустили на пол сундуки и в ужасе бежали из башни.
Вскоре уже никто в Сазране более не сомневался в смерти Малигриса. И все же он столько лет держал всех в страхе, что мало кто осмеливался войти в его башню, и воры тоже опасались соваться туда и не спешили за сказочными сокровищами.
День за днем наблюдал в синем циклопьем оке Маранапион, как потихонечку гниет его заклятый враг. Постепенно придворного архимага начало обуревать сильнейшее желание наведаться в башню и самому узреть то, на что доселе он смотрел лишь в видениях. Только так его торжество было бы полным.
И вот вместе с семью чародеями и царем Гадейроном Маранапион поднялся по черным адамантовым ступеням в башню, а потом по мраморным ступеням в верхний зал, где сидел на высоком троне Малигрис, – тем же путем, что прежде Нигон и Фустулес… Но о постигшей двоих братьев судьбе никто не ведал, ибо не было свидетелей их гибели.
Не медля ни мгновения, процессия храбро вошла в зал. Косые лучи вечернего солнца, проникавшие в него через западное окно, золотили пыль, покрывавшую все вокруг. Инкрустированные драгоценными каменьями курильницы, чеканные лампады и окованные железом фолианты затянуло паутиной. В неподвижном воздухе ощущался могильный дух.
Незваные гости зашагали вперед, движимые тем порывом, что влечет ликующего победителя попрать поверженного врага. Прямой и несломленный, сидел Малигрис на своем троне, и почерневшие, испещренные пятнами пальцы все так же сжимали подлокотники, и пустые глазницы все так же смотрели в восточное окно. От лица почти ничего не осталось, лишь ниспадала с черепа на грудь борода, а потемневшее чело напоминало изъеденное червями черное дерево.
– Приветствую тебя, о Малигрис, – громко и с насмешкой сказал Маранапион. – Умоляю тебя, подай нам знак, покажи, живо ли еще твое колдовство, или же оно кануло в небытие.
– Приветствую тебя, о Маранапион, – прогремел мрачный и страшный голос, хотя изъеденные червями губы некроманта не шевельнулись. – Я подам знак, о котором ты просишь. Как я, мертвый, истлел на своем троне из-за вашего мерзостного колдовства, сотворенного в подземельях во дворце царя Гадейрона, точно так же ты, твои приспешники и сам Гадейрон истлеете
И усохший труп Малигриса громовым голосом произнес древнее заклинание, которое писалось еще руническим письмом Атлантиды, и проклял восьмерых чародеев и царя Гадейрона. В это заклинание через равные промежутки были вплетены ужаснейшие прозвания смертоносных богов; еще в нем прозвучали тайное имя черного бога времени и Пустоты, что пребывает вне времени, и титулы многих могильных демонов. Тяжело и гулко падали страшные слова, и в них слышались громовые удары, что обрушиваются на двери склепа, и грохот низвергнутых плит. Воздух в зале потемнел, будто внезапно настала неурочная ночь, а потом в нем ночным дыханием разлился холод, словно башню осенили темные крылья столетий, распростершиеся от края и до края, а потом исчезнувшие.
Заслышав этот призыв, прозвучавший подобно «Маран-афа», чародеи застыли, преисполнившись невыразимого ужаса, и даже Маранапион не припомнил ни одного заклинания, которое хоть сколько-нибудь могло противостоять страшному колдовству.
Они пытались бежать, пока не отзвучало проклятие, но их сковала пагубная слабость, предвещавшая скорую смерть. Глаза затмила тень, но и сквозь нее каждый успел смутно различить, как внезапно почернели лица спутников, как запали их щеки и, словно у древних трупов, обнажились ощеренные зубы.
Чародеи и царь не могли бежать, ибо ноги истлевали прямо на ходу, а плоть отпадала от костей. Они завопили, но их черные языки иссохли и упали на пол еще до того, как крики успели стихнуть. Жизнь еще теплилась в несчастных, подобие зрение и слуха не покинуло их, и они вполне осознавали свою жуткую судьбу. Корчась в жесточайших муках, гния заживо, они трепыхались и медленно ползали на холодном мозаичном полу – все медленней и тише, пока содержимое их черепов не обратилось в серую плесень, жилы не отделились от костей, а костный мозг не высох.
Вот так за час заклинание Малигриса прикончило их. Почерневшие и истлевшие враги мертвого некроманта, подобные древним обитателям склепов, лежали навзничь у его ног, словно почтительные слуги перед восседающей на троне Смертью. Только по одеяниям можно было теперь отличить царя Гадейрона от архимага Маранапиона, а Маранапиона – от его чародеев-подручных.
Тянулся день, клонясь к морю, и будто царский погребальный костер вспыхнул за Сазраном, озаряя через окно верхний зал башни золотистым светом; потом огненный шар упал за горизонт, и небеса зарделись красными угольями, присыпанными траурным пеплом. Когда наступили сумерки, коралловый аспид выбрался из-за пазухи Малигриса, беззвучно прополз между лежавшими на полу останками, стек по мраморным ступеням и навсегда покинул башню.
Исчадье гробницы
Вечер, пришедший из пустыни в Фараад, принес с собой последних отставших от караванов путешественников. В винном погребке неподалеку от северных ворот множество бродячих торговцев из далеких стран, изнуренных и томимых жаждой, восстанавливали иссякшие силы прославленными винами Йороса. Сказитель, прерываемый лишь звоном кубков, тешил слушателей историями.
– Поистине велик был Оссару, царь и маг. Он властвовал над половиной Зотики. Армии его были многочисленны и ужасающи, точно пески, гонимые пустынным самумом. Он повелевал джиннами бурь и тьмы, он вызывал духов солнца. Люди боялись его колдовства, – так зеленые кедры трепещут перед ударом молнии.