Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 116)

Но как-то раз поутру из этого грозного дома неожиданно сошел в долину одинокий Хранитель. При нем не было никакого оружия, только пачка толстых книг. Подойдя к поселению дикарей, он поднял правую руку в общепонятном примирительном жесте.

Многие в панике бежали прочь и попрятались в своих хижинах либо в густых зарослях, но некоторые, менее робкие селяне все же вышли ему навстречу, вопреки подозрениям и суеверным страхам. Говоря на едва понятном им языке, Хранитель сообщил, что намерен присоединиться к племени. Звали его Атуллос. Постепенно он завоевал их доверие, а потом стал жить с одной из местных женщин. Подобно Прометею, принесшему огонь древнему человечеству, он хотел просветить одичалых людей и, в частности, пытался воссоздать для них некоторые из имевшихся в лаборатории полезных устройств. Он ни разу не обмолвился о причинах своего расставания с другими Хранителями и не поддерживал с ними никакой связи после того, как пришел к людям на холмах.

Атуллос не захватил из лаборатории ничего, кроме нескольких книг. Посему, за отсутствием простейших инструментов и материалов, его созидательные усилия были сопряжены с немалыми трудностями. Местные жители деградировали до такой степени, что утратили даже знания о металлах. Они пользовались оружием каменного века и вспахивали землю сошниками из кривых палок, разве что обожженных для большей прочности. Атуллосу пришлось потратить годы на добычу и выплавку руд, необходимых для его инструментов и механизмов, а также предпринять несколько долгих и опасных путешествий в поисках определенных материалов, отсутствующих в этих краях. Из одного такого путешествия Атуллос не вернулся. Судя по всему, его убили воины враждебного и очень кровожадного племени, в чьи земли он ненароком забрел.

У Атуллоса был ребенок – мальчик по имени Торквейн, мать которого скончалась вскоре после родов. Кроме того, в наследство Атуллос оставил племени кое-какие орудия из меди и железа, а также навыки их производства, обучив этому наиболее сноровистых мужчин. Но сложные устройства, над которыми он усердно и терпеливо трудился, так и остались недоделанными, и после исчезновения Атуллоса уже никто не мог завершить его работу. Предназначались они для выработки электроэнергии, а также для контролируемого использования определенных космических излучений, однако местные помощники Атуллоса не имели понятия о функциях и принципах действия этих устройств.

Все знания Хранителей Атуллос намеревался передать своему сыну, чтобы древние науки, столь ревностно сберегавшиеся избранными, могли со временем снова стать достоянием всего человечества. Но Торквейну было только четыре года, когда исчез его отец, и он успел обучиться лишь алфавиту и простым арифметическим действиям. Без дальнейшего отцовского руководства ему было мало пользы от этих рудиментарных знаний. Так что, даже будучи одаренным и не по годам развитым ребенком, Торквейн не мог самостоятельно продолжить обучение, начатое Атуллосом.

Но все то время, пока мальчик рос и мужал в компании своих простецких сверстников, в его душе продолжала тлеть искра какого-то неутоленного стремления и наследственной тяги к познанию, что всегда выделяло его среди остальных.

Он сохранил больше воспоминаний об отце, чем это обычно бывает с детьми, теряющими родителей в столь раннем возрасте. Со слов окружающих он знал, что Атуллос был одним из Хранителей, которым в их племени приписывали почти божественные силы и способности. Считалось, что Хранители изгнали Атуллоса, не одобряя его стремления развивать и просвещать людей холмов. И постепенно созревающий разум Торквейна усваивал благородные цели отца, стремившегося вернуть научное знание в этот окутанный тьмой невежества мир.

В целом Торквейн вел бесхитростный образ жизни: охотился на зайцев, кабанов и оленей, лазал по горным склонам и отвесным скалам. Успешно овладевая дикарскими навыками, он закалялся и обретал уверенность в себе. Внешне он мало отличался от людей своего племени – разве что более светлой кожей и правильными чертами лица, да еще мечтательным выражением, порой туманившим его обычно ясный взгляд. Незадолго до совершеннолетия он уже верховодил всеми юнцами племени, пользуясь особым уважением благодаря покойному родителю, которого в деревне продолжали почитать как своего рода бога-покровителя.

Периодически Торквейн посещал глубокую сухую пещеру, служившую Атуллосу мастерской. Здесь хранились отцовские инструменты, недостроенные машины, химикаты, книги и рукописи. Торквейн осматривал их с большим вниманием, все чаще и глубже впадая в задумчивость. Он тщетно пытался разгадать секреты машин и мучительно, буква за буквой, прочитывал непонятные ему слова в полуистлевших книгах. При этом он чувствовал себя подобно человеку, который долго прозябал во тьме, отчаянно тоскуя по солнцу, и вдруг очутился на пороге какого-то светлого мира; однако доступа к свету у Торквейна не было, и все попытки перешагнуть этот порог лишь повергали его в смятение.

По мере взросления он стал чаще задумываться над загадкой высокой недоступной цитадели, откуда в свое время спустился его отец, чтобы присоединиться к племени. С некоторых, более возвышенных точек в предгорьях были хорошо видны башни обсерватории, угрюмо нависавшие над безлесной вершиной утеса. Товарищи Торквейна, как и их предки, из суеверного страха сторонились этого места, где молнии Хранителей могли вмиг испепелить нарушителя. Уже давным-давно никому не случалось узреть Хранителей или услышать их голоса, некогда громовыми раскатами сотрясавшие горы в порядке угрозы или предупреждения всей округе. Так говорили старожилы, но ни один человек даже помыслить не мог о том, чтобы потревожить их уединение.

Однако Торквейн, зная о своем родстве с Хранителями, очень много о них размышлял. Странное любопытство вновь и вновь притягивало его к холмам у самого подножия утеса. Но оттуда он не мог разглядеть обитателей лаборатории или хоть какое-то движение в ее стенах. Все было тихо и спокойно, и это понемногу ободряло юношу, побуждая его с каждым разом подбираться чуть ближе к внушающей трепет горной крепости.

И вот однажды, используя все свои охотничьи навыки и ступая с предельной осторожностью, дабы не выдать себя хрустом веточки или сухого листа, он двинулся вверх по наименее крутому склону утеса, покрытому густым лесом. Наконец, затаив дыхание, он с тревожным трепетом выглянул из-за ствола кривой сосны, стоявшей на самой границе запретной зоны.

Прямо перед ним, на фоне легких облаков, сурово вздымались ровные стены и квадратные угловые башни цитадели. Окна тускло мерцали, скрывая свои секреты. На фасаде здания имелся арочный проем с распахнутыми воротами, за которыми Торквейн различил пляшущие серебристые струйки фонтанов посреди внутреннего дворика.

Сосновая и еловая молодь уже захватывала ровный расчищенный участок. Отдельные деревца были высотой по плечо, но большинство – лишь по пояс или до колен, в целом не очень затрудняя обзор. А из этой поросли до Торквейна доносилось сердитое гудение, словно там затаился пчелиный рой. Высота звука и местоположение его источника оставались неизменными. Подкравшись ближе, Торквейн обнаружил полосу голой земли шириной в ярд, пролегавшую среди зелени. Очевидно, звук исходил от нее. Спустя мгновение он догадался, что эта полоса обозначала невидимый защитный барьер, а гудела его энергия, готовая отражать или убивать посторонних.

Почти вся земля под стенами лаборатории была занята овощными грядками, дополненными небольшим цветником. Все указывало на тщательный уход и регулярный полив, но никаких садовников в эти минуты здесь не было. Торквейн продолжал всматриваться и вслушиваться, и тут из глубин здания донесся пульсирующий металлический звон, причину которого он не мог даже вообразить, ничего не зная о машинах и механизмах. Застигнутый врасплох этим внезапным шумом, нарастающим и как будто исполненным таинственной угрозы, Торквейн пустился наутек вниз по лесистому склону и впоследствии много дней не осмеливался вернуться.

Но в конце концов любопытство – а также более глубокое чувство, природу и происхождение которого он не понимал и сам, – заставило его вновь посетить это место, несмотря на остаточные суеверные страхи и внутреннее чутье, предупреждавшее об опасности.

Как и в предыдущий раз, он затаился среди старых сосен и наконец впервые увидел кого-то из обитателей здания. В ухоженном цветнике, на расстоянии не более двадцати ярдов от Торквейна, над фиалками и анютиными глазками склонилась девушка.

Торквейну показалось, что перед ним богиня, ибо среди девиц в его деревне не было ни одной и вполовину такой прелестной и грациозной, как это дивное создание. В платье оттенка нежной апрельской зелени, с покрывающим плечи золотистым облаком волос, она как будто озаряла своим сиянием цветы на клумбе.

Поддавшись дотоле неведомым ему чарам, юноша забыл обо всех страхах и показался из своего укрытия. И только когда девушка случайно взглянула в его сторону и, встретившись с ним взглядом, издала негромкий испуганный возглас, Торквейн осознал, что по неосторожности выдал свое присутствие.

Теперь он разрывался между позывом к бегству и сильным, необъяснимым влечением, побуждавшим его остаться. Он понимал, что эта девушка – одна из Хранителей, а Хранители, будучи полубогами, не снисходили до общения с простыми смертными. И все же благодаря своему отцу Торквейн мог претендовать на родство с этими высшими существами. Девушка была такой красивой, а ее глаза, смотревшие поверх цветника, были такими добрыми и кроткими даже при всем изумлении, что он перестал опасаться немедленной – и, вероятно, заслуженной – кары за свою дерзость. Возникла уверенность, что, если он не убежит и попробует завязать разговор, девушка не сразит наглеца ужасной молнией Хранителей.