Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 110)
Отчасти это существо напоминало гигантское растение с бесчисленными корнями, бледными и раздутыми, которые ответвлялись от выпуклого ствола. Ствол, наполовину скрытый от глаз, венчала алая чаша, похожая на гигантский цветок; из цветка торчала миниатюрная фигурка жемчужного цвета, изысканной красоты и симметрии; фигурка повернула лилипутское лицо к Хейнсу и заговорила звучным голосом Вултума:
– Ты одержал победу, пусть и ненадолго, но я не питаю к тебе злобы. Я виню лишь собственную беспечность.
Голос Вултума казался Хейнсу дальним раскатом грома, который слышишь в полудреме. Шатаясь, чуть не падая, он повернулся к Ченлеру. Бледный и измученный, тот со странной гримасой молча смотрел на него из металлической рамы.
– Я… разбил бутыли. – Собственный голос Хейнса звучал странно, словно во сне. – Больше ничего не оставалось… после того как ты перешел на сторону Вултума.
– Но я не переходил, – медленно ответил Ченлер. – Это все был обман… чтобы хитростью заманить тебя сюда. Они пытали меня, но я не сдался…
Голос смолк; вероятно, то были последние слова Ченлера. Следы боли и усталости разглаживались – неумолимо подступающий сон точно стирал их с его лица.
С трудом соображая, Хейнс заметил в руке Та-Вхо-Шая зловещего вида инструмент – какой-то заостренный металлический прут. Многочисленные наконечники прута, похожие на иглы, непрерывно искрили. Рубашка Ченлера была разорвана на груди, а кожу от подбородка до диафрагмы испещряли крошечные синевато-черные отметины. Хейнс ощутил смутный тошнотворный ужас.
Сквозь воды Леты, которые захлестывали его чувства, он осознал, что Вултум снова заговорил; и спустя некоторое время до него дошел смысл сказанного.
– Все способы убеждения оказались напрасными, но теперь это не важно. Я отдамся сну, хотя, если бы захотел, мог бы бодрствовать, преодолевая действие газа благодаря моей науке и жизненной силе. Мы все уснем, но для меня и моих последователей тысяча лет – все равно что одна ночь. Для вас, чей срок короток, она станет вечностью. Скоро я проснусь и снова обращусь к моим планам завоевания, а ты, посмевший перечить мне, будешь лежать рядом со мной, словно мелкая пылинка… и эту пылинку унесет ветер.
Голос оборвался; казалось, миниатюрное существо уже клевало носом в своей огромной алой чаше. Хейнс и Ченлер смотрели друг на друга, но глаза застилал встававший между ними серый туман, размывая все вокруг. В пещерах повисла тишина, точно адские механизмы остановились, а титаны прервали свои труды. Ченлер обмяк на своей дыбе, и его веки опустились. Хейнс пошатнулся, упал и остался недвижим. Та-Вхо-Шай, все еще сжимая зловещий инструмент, гигантской мумией лежал на полу. Сон, подобно безмолвному морю, затопил пещеры Равормоса.
Ткач в склепе
Распоряжения Фаморга, пятьдесят девятого царя Тасууна, были подробными и недвусмысленными, а их нарушение грозило карами, в сравнении с которыми обычная смерть была не лишена приятности. Выезжая утром из дворца в Мираабе, Янур, Гротара и Тирлейн Людох, трое самых закаленных царских воинов, с некой иронией рассуждали, что обернется большим злом: исполнить царский приказ или ослушаться.
Поручение Фаморга было сколь странным, столь и неприятным. Им предстояло отправиться в Хаон-Гакку, заброшенную столицу царей Тасууна, лежавшую более чем в девяноста милях к северу от Мирааба среди пустынных холмов; в усыпальницах под разрушенным дворцом они должны были найти и привезти царю все, что осталось от мумии царя Тнепрееза, основателя династии, к которой принадлежал Фаморг. Столетиями никто не входил в Хаон-Гакку, и никто не знал, сохранились ли мумии; однако, даже если от Тнепрееза остался один череп, кость мизинца или горстка пыли, трем воинам надлежало беречь их, как святые реликвии.
– Это поручение для гиен, а не для воинов, – пробурчал Янур в черную бороду-лопату. – Клянусь Юлулуном, хранителем гробниц, скверное это дело – тревожить покой мертвецов. Хорошо ли людям вступать в Хаон-Гакку, где смерть основала столицу, собрав туда всех упырей, чтобы воздавали ей почести?
– Надо было посылать бальзамировщиков, – заметил Гротара. Он был самым молодым и крупным из троих, на голову выше Янура и Тирлейна Людоха, и, как и старшие товарищи, успел побывать в самых отчаянных переделках.
– Я и говорю, поручение для гиен, – гнул свое Янур. – Царь понимал, что, кроме нас, во всем Мираабе никто из смертных не осмелится войти в проклятые склепы Хаон-Гакки. Двести лет назад царь Мандис, пожелав поднести в дар любимой наложнице золотое зеркало царицы Авейны, послал двух храбрецов в склепы, где мумия Авейны восседала на троне, держа зеркало в сморщенных руках… И они отправились в Хаон-Гакку… и не вернулись; а царь Мандис, послушавшись совета предсказателя, не стал больше испытывать судьбу и поднес наложнице другой подарок.
– Янур, твои басни порадуют висельников, – сказал Тирлейн Людох, старший из троицы, чья каштановая борода под солнцем пустыни стала пенькового цвета, – но я тебя не виню. Всем известно, что в склепах обитают существа похуже призраков или оживших мертвецов. Давным-давно туда пришли демоны из безумной и нечестивой пустыни Длот; я слышал, что цари покинули Хаон-Гакку из-за теней, что каждый день в полдень являлись в дворцовых покоях. Никто не знает, чьи это были тени, но, когда свет перемещался, они оставались неизменными, а заклинания жрецов и колдунов на них не действовали. Говорили, что плоть того, кто осмеливался коснуться тени или на нее наступить, мгновенно чернела, как у месячной давности трупа. Когда одна из теней уселась на трон Агмени, правая рука царя в ту же минуту сгнила до запястья и отвалилась, как струп прокаженного… И с тех пор никто не жил в Хаон-Гакке.
– Я слышал другое, – сказал Янур. – Город забросили, когда после землетрясения, что оставило в земле глубокие пропасти, из колодцев и хранилищ пропала вода. Царский дворец раскололся до сводов самого нижнего склепа, и, вдохнув адские пары из разлома, Агмени впал в помешательство; и до конца жизни, даже после ухода из Хаон-Гакки и основания Мирааба, царь так и не обрел ясности рассудка.
– Вот в это я верю, – сказал Гротара. – Похоже, Фаморг унаследовал безумие своего предка Агмени. Царский род близок к вырождению. Шлюхи и колдуны кишат во дворце, словно могильные черви; а в принцессе Луналии из Ксилака, которую Фаморг взял в жены, царь обрел и шлюху, и колдунью. Это по ее наущению он послал нас в склепы – мумия Тнепрееза нужна Луналии для ее нечестивых колдовских дел. Говорят, Тнепреез был великим колдуном, и Луналия хочет использовать его кости и прах для варки своих зелий. Тьфу! Не по душе мне служить ее поставщиком. В Мираабе хватает мумий для зелий, чтобы сводить с ума любовников царицы. Она одурманила и одурачила Фаморга.
– Берегись, – предостерег его Тирлейн Людох, – Луналия не откажется попить кровушки молодых и сильных… если нам повезет выбраться живыми из этой переделки, ты можешь оказаться следующим. Видел я, как она на тебя смотрела.
– Да я лучше лягу с дикой ламией! – возмутился Гротара.
– Твое бахвальство тебе не поможет, так что не зарекайся, – сказал Тирлейн Людох. – Видал я тех, кто испробовал ее зелья… Однако перед нами последняя винная лавка на пути, а у меня заранее першит в горле при мысли о нашем походе. Чтобы смыть эту пыль, мне нужно осушить добрую бутыль вина из Йороса.
– Твоя правда, – согласился Янур. – Я и сам высох, как мумия царя Тнепрееза. А ты, Гротара?
– Я готов выпить что угодно, кроме зелья царицы Луналии.
Верхом на трех быстрых и выносливых дромадерах – четвертый нес на спине легкий саркофаг для останков царя – воины оставили позади шумные улицы Мирааба, поля сезама, абрикосовые и гранатовые сады, раскинувшиеся на многие мили вокруг столицы. Еще до полудня они свернули с караванного пути на тропу, которой пользовались разве что львы да шакалы. Заблудиться воины не боялись – колеи от древних колесниц еще прорезали пустынную почву, с тех пор не знавшую дождя.
Первую ночь они провели под холодным хороводом звезд, по очереди карауля у костра, чтобы их не застиг врасплох лев или чтобы гадюка не заползла погреться между спящими. На второй день путь лежал между крутых холмов и глубоких оврагов, которые замедляли продвижение. Змеи и ящерицы не шелестели по камням, и только голоса путешественников и шаркающая поступь верблюдов нарушали тишину, что немым проклятием лежала на пустыне. Иногда над высохшими склонами холмов, на фоне мрачного неба, путники видели ветви столетних кактусов или стволы деревьев, сгоревших в незапамятные времена.
Закат второго дня застал их в виду Хаон-Гакки, чьи полуразрушенные стены возвышались на расстоянии менее четырех лиг в широкой долине. Подойдя к придорожному святилищу Юклы, маленького и нелепого божка смеха, чье покровительство считалось благом, воины порадовались, что до утра можно не продолжать путь, а укрыться в полуразрушенном святилище от демонов и вурдалаков, которые могли обитать вблизи проклятых руин. Они привезли с собой из Мирааба бурдюк с крепким рубиновым вином Йороса; хотя бурдюк уже опустел на три четверти, в сумерках воины плеснули вина на разбитый алтарь и помолились Юкле, прося даровать хоть какую защиту от демонов ночи.