Клара Блюм – Пастух и Ткачиха (страница 9)
До заключения он четыре раза выезжал за границу в качестве политического курьера: дважды в Дрезден, один раз в Вену и один раз в Лондон. Его задачи были настолько конспиративными, что с товарищами позволялось встречаться только по крайне важным вопросам. В остальном он общался с более-менее аполитичными соотечественниками, студентами и художниками, акробатами и жонглерами. Пока одним меланхоличным осенним вечером не пришло ошеломляюще внезапное спасение. За кулисами появились два товарища, Ли Чин-Чи и Хань Цзю-Пао, и сообщили, что все трое приглашены в Москву. Они выложили на стол изумленного директора цирка точную сумму штрафа за прерванный контракт, и ушли вместе с Нью-Лангом, не сказав ни слова. Протиснувшись в толпу в метро вместе с двумя маленькими, бодрыми кантонцами – он с трудом понимал их язык и видел их всего четыре раза в жизни, но они стали ему ближе отца и матери, жены и сына, – Нью-Ланг впервые в жизни сказал себе: «Теперь я счастлив».
Спустя несколько ярких ноябрьских и декабрьских недель в Крыму, где их разместили в конфискованном княжеском дворце для совместного отдыха с колхозниками, профессорами, инженерами и уборщицами, они переехали в международное общежитие для политических эмигрантов. Им выделили комнату на троих, хорошую комнату, не считая слишком мягких европейских подушек, вызывавших у них легкое отвращение. Каждую неделю они получали деньги от Международной помощи трудящимся. Но сегодня посылка куда-то пропала.
Чиновник за столом не понимал ни английского, ни французского, но понимал русский и немецкий. Поэтому Нью-Ланг вспомнил то немногое, что сохранилось в памяти из курса немецкого, и лаконично заявил: «Нет денег».
Оторвавшись от журнала, еврейка тихо сказала своему спутнику:
– Китаец говорит, как литовский еврей.
– Простите, – спросил Нью-Ланг, робко приближаясь, – вы сейчас говорили не по-немецки?
– О нет, – вежливо ответила женщина на сносном английском. – Это идиш – язык еврейского народа.
– Но язык Библии звучит иначе, – заявил Нью-Ланг.
– Совершенно верно, – охотно и не без гордости подтвердила еврейка. – У нашего народа два языка.
– У нашего тоже, – отозвался Нью-Ланг. – Литературный язык вэньянь и народный язык байхуа.
– Как интересно! Впервые слышу! Пожалуйста, скажите, в какой степени…
Дверь открылась, и монотонный голос позвал:
– Ханна Самойловна Билкес! Маркус Гедалевич Герцфельд!
– Простите, – сказала Ханна Билкес. – Нам пора в паспортный стол. Надеюсь, мы еще увидимся.
В паспортном столе собралась очередь из нескольких человек, и им предложили пока присесть.
– Могли бы просто оставить нас снаружи! – с неуместным пылом запротестовала Ханна.
– Снаружи или внутри, какая разница, – сказал Маркус Герцфельд.
Наконец, их документы были готовы: Ханна Самойловна Билкес, родилась в 1905 году в Дрогобыче, Польша (бывшая Австрия), писательница, без гражданства, не замужем, эмигрировала из Вены в октябре 1937 года, и Маркус Гедалевич Герцфельд, родился в 1902 году в Кракове, Польша (бывшая Австрия), учитель средней школы, без гражданства, женат, эмигрировал из Вены в октябре 1937 года.
– Выходит, вы галициец с Дикого Запада, – пошутила Ханна, обернувшись через плечо.
– Я полностью ручной.
– Ваша Франя уверяла меня в обратном.
– Да, для жен мы всегда недостаточно ручные, – болтая и жестикулируя, они спустились по лестнице. На выходе неподвижно стоял Нью-Ланг.
– Мне кажется, – тихо заметил Маркус Герцфельд, – китаец в вас влюбился.
– Ну и правильно, – ответила Ханна с мечтательной самоиронией. – Было бы очень обидно, если бы было иначе.
– Куда вы идете? – вежливо спросил Нью-Ланг.
– На Дмитровку. Вы тоже?
– Я тоже.
– Там висит афиша еврейского театра, – сказала Ханна, близоруко прищурившись.
– Почему вы не носите очки? – упрекнул ее Маркус.
– Из тщеславия, – быстро объяснила Ханна.
– В Китае женщины столь же тщеславны? – поинтересовался Маркус.
– Никто не лишен тщеславия, – философски заметил Нью-Ланг.
– Но лишь немногие готовы признавать это открыто, как мисс Ханна.
Они остановились перед афишей. Нью-Ланг задал несколько удивительно профессиональных вопросов.
– Вы разбираетесь лучше, чем мы! – удивился Маркус.
– Я руководил театром в Шанхае, – скромно ответил Нью-Ланг.
– Нам нужно сходить на это всем вместе, – с нетерпением сказала Ханна. – Это Шолом-Алейхем, еврейский Марк Твен.
Они дошли до квартиры Маркуса Герцфельда.
– Наши имена вы уже знаете, – сказал он. – Можем мы тоже…
– Пожалуйста, зовите меня Нью-Ланг, – ответил его собеседник, с незаметным замешательством проглотив свою фамилию.
– У большинства китайских имен очень красивые значения, – заметила Ханна.
– У моего скромного имени значение простое: пастух.
– Пастух? – переспросил Маркус, который никогда не упускал возможности для насмешки. – Значит, я могу откланяться и передать мисс Ханну под вашу защиту.
– Я думала, вы ставите рога только своей супруге, – засмеялась Ханна ему вслед.
– Вы сейчас домой? – спросил Нью-Ланг.
– Мне еще нужно доехать на трамвае до издательства иностранной литературы.
– А мне в Институт Востока. Нам по пути.
– Видите маленький отель в том переулке? – спросила Ханна. – Я живу там. К вашему сведению.
– Если вы позволите… – смутился Нью-Ланг.
– Вам же нужно мне многое рассказать, – порывисто, но деловито сказала Ханна. – Во‑первых, про два языка. Во‑вторых, про театр. В‑третьих…
Подъехал трамвай. Он оказался, как обычно, переполнен, и Ханна постоянно жаловалась на это, в свойственной белым варварам манере. Как ни странно, Нью-Ланга это не оттолкнуло, а позабавило.
Они стояли посреди толпы и невольно смотрели друг на друга в упор – и лица казались бесконечно чужими. Нью-Ланг смотрел на ее густые брови и белую прядь в черных волосах, а Ханна заметила в раскосых китайских глазах нотку мягкого упрямства.
И они уже не чувствовали удушливой тесноты.
Мир казался шире, чем когда-либо.
Глава 2
В китайской комнате общежития каждый день гадали: «Даст ли нам китайская партия легальную работу?» Спустя долгие годы строгой секретности и тайных заданий каждый жаждал легкого общения, публичного признания своих достижений, свободных любовных связей.
Ли Чин-Чи в себе не сомневался. Он какое-то время проработал на парижской обувной фабрике и уже видел себя будущим стахановцем. А вот Хань Цзю-Пао был настроен скептически.
– Вот увидите, – предсказывал он. – Однажды нам снова придется скрываться.
На данный момент казалось, что сбылись прогнозы Ли. Они могли выступать: в Институте Востока, в Парке Культуры, в клубе иностранных рабочих. Им предоставили лучших преподавателей по колониальной истории и истории партии. Нью-Ланг получил весьма лестную рекомендацию от Коминтерна в театр Станиславского с просьбой принять молодого, достойного режиссера, и не менее лестное задание написать книгу о советском театре – впервые на китайском языке. Ли устроился на обувную фабрику «Красный Октябрь», а Хань, работавший в китайской секции Коминтерна, вскоре стал правой рукой партийного представителя – тоже южного китайца, знавшего Мао Цзэдуна еще под прозвищем «бледный студент Мао».
Разумеется, паспортов им не выдали и запретили называть посторонним свою фамилию или адрес. Но с этими оговорками Нью-Ланг мог рискнуть и навестить Ханну.
Ханна встретила его с восторженным криком, который одновременно удивил и обрадовал. Соседей по комнате у нее не было. Помещение крошечное, не развернуться, но зато полностью принадлежит ей. Она задавала вопрос за вопросом, и он, к своему удивлению, обнаружил, что ему абсолютно комфортно на них отвечать.
Да, он руководил труппой под названием «Мэй-Хуа», Цветок сливы. Он нарисовал синей ручкой на пачке сигарет очертания пяти листьев. Самый ранний цветок в году, который распускается среди морозов и бурь – он стал для китайского народа символом революции. По такому же пути развивался и его театр – среди полуколониальных унижений и полуфеодального полицейского террора. Спустя годы он узнал, какой это вызвало резонанс в стране. Появились другие любительские театры, они возродили семейную драму «Гроза» в улучшенной версии и поставили трагедию «Куртизанка» того же автора. Поставив историческую драму о восстании тайпинов, они дали завуалированный, но понятный ответ на покорение японцами Маньчжурии.
Несмотря на полицейский террор, его друзья продолжили работу на сцене, особенно младшая невестка, активистка за права женщин Танг Цзай-Юнь. Понимая, насколько тяжело китайские слоги оседают в памяти европейцев, он перевел: «Сияющее Облако».
–
– Это работа моей юности, – сказал Нью-Ланг. От напряженной, но бесконечно ценной попытки изучить и упорядочить свою жизнь для Ханны его лоб покрылся мелкими морщинами. – Иногда она встает в памяти, как цветная пятиэтажная пагода, «Ночь в кафе», «Ночлежка», «Дядя Ваня» и «Крестьянский бунт». И то, что происходило и происходит вокруг, – лишь темные тени, отброшенные бурей нашего времени, пока мое маленькое, изящное здание стоит невредимым. Но возможно, это лишь тщеславие художника. Я часто мыслю скромнее и объективнее, и тогда мои пьесы кажутся мне мимолетными тенями, нежными пестрыми тенями на черном фоне.