Клара Багус – Цвет счастья (страница 8)

Вечерами в гостиничном номере из темноты появлялось прошлое, и он чувствовал, что находится вне времени. В сумеречном углу комнаты тьма сгущалась и образовывала светлый образ, принимающий очертания его девочки. А потом он видел Шарлотту. Как она держит его дочку на руках и машет ему ее маленькой ручкой. Он ощущал колющую боль в груди и, когда затем приходил в себя, снова и снова задавался вопросом, насколько сильное отчаяние толкнуло его на такой поступок.

Лишь изредка ему удавалось думать не о ребенке, а о девушке, которую он принудил к подмене. Он думал о Шарлотте. Когда Жюль видел перед собой ее глаза – зеленые глаза, обрамленные желтым венком вокруг черного зрачка, – его на мгновение наполняла уверенность, что когда-нибудь вся эта дилемма благоприятно разрешится. Она смотрела на него так, как никто раньше не смотрел. Она смотрела внутрь него. Прямо в душу.

Больше всего ему бы хотелось отмотать жизнь назад, до момента… Да, до момента чего? Подмены детей? Или его большие ошибки уходят в еще более далекое прошлое? Неужели до момента женитьбы на Луизе?

Глава 14

Луиза научилась проявлять сдержанное снисхождение к миру, в котором начал жить Жюль. Пока она боролась с подозрением, упорно растущим в ней, словно сорняк, он постоянно боролся за внутреннее равновесие и за то, чтобы снова обрести внутреннюю силу, которая когда-то была одной из его самых характерных черт.

Напрасно. Ложь отбросила свои тени. И хотя Жюля и Луизу связывала Флорентина, чувство единства постепенно рассеялось. Сила любви угасла. Влюбленная пара превратилась в дружеский союз. Ночная связь стала всего лишь словом, делом случая. Поцелуи стали чем-то неосознанным, автоматическим, и случались лишь на ужинах, когда другие пары целовались, чокаясь фужерами.

Супруги дошли до того, что не говорили ни о чем, кроме Флорентины и не имеющих значения вещей. Ни о себе, ни о своем браке. Они знали, что одно неверное слово нарушит хрупкое равновесие, которое еще позволяет им жить вместе.

Спустя несколько месяцев Жюль понял, что они стали друг для друга чужими, отдалились друг от друга. Что в мыслях они идут разными дорогами. Через год он расценивал свой брак как неудачный. Два отдельных «я», живущие бок о бок. Возможно, правда могла бы спасти его, их обоих, спасти это «мы». Однако, чем меньше он пытался жить в безмолвии, тем меньше у него это получалось.

Глава 15

Первые сумерки. Тонкая полоса света на горизонте. Каждому необходим ориентир. Возможно, ориентир Жюля – это Флорентина. Он стал человеком без лица. Но он не мог стать еще и человеком без души.

Порой мы так низко падаем в жизни, что нас могут спасти лишь крылья. Именно Флорентина расправила свои и подхватила Жюля.

Когда Жюль понял, что его разъезды не приносят пользы ни браку, ни отношениям с Флорентиной, он прекратил их и ограничился работой в своем родном городе. Это пошло на пользу и ему самому, вынудило заняться ребенком. Жюль часто часами качал девочку на руках, рассматривал ее личико, наблюдал за малейшими движениями, шевелениями сжатых в кулачки ручек, потирающих глазки. Несмотря на все невзгоды, он начал радоваться Флорентине и в каком-то смысле находить в ребенке поддержку и утешение, что раньше казалось ему невозможным.

Благодаря внутреннему перемирию Жюля в доме стало спокойнее. Первоначальные сложности в сближении с Луизой и дочкой постепенно превратились в незначительные происшествия на пути к новой родительской роли. Дистанция, которую в последние недели ощущала между ними Луиза, сократилась по крайней мере до старой дружбы. Жюлю удавалось быть заботливым мужем для Луизы и хорошим отцом для ребенка. Да, более того, он посвятил себя девочке с терпением и самоотверженностью, о наличии которых у себя даже не подозревал. Хоть в этом отношении он был собой доволен.

Таким образом, несмотря на изменившиеся отношения с Жюлем и его постоянную отстраненность, жизнь Луизы стала необычайно радостной. Она была бесконечно благодарной матерью. Не переставала удивляться силе любви к ребенку. Поражалась тому, как материнская любовь ощущается физически.

Счастье вперемешку с болью.

С окончанием зимы в семье туман будто бы рассеялся. Облака улетучились. Наступила весна. Солнце растапливало последние тонкие слои льда, еще оставшиеся на лужах и ручьях. Воздух наполнялся ароматом горячей вспаханной земли. Молодая трава прорастала и равномерно расстилалась огромным бархатным ковром. Повсюду щебетали птицы. Клокотали и блестели в солнечном свете ручьи.

Как дерево весной не знает, где вырастут его побеги, так и Жюль не знал, что ему делать. Однако подобно богатству цветочного великолепия, скрывающемуся в каждом бутоне, в нем скрывалась призрачная надежда, которая, как он верил, расцветет весной. И хотя внутренне его по-прежнему сковывала тяжесть, он любил ту внешнюю легкость, ту мнимую беззаботность, которую в нем можно было наблюдать и которую приносило времяпровождение с дочкой. Он прикладывал все усилия, чтобы соответствовать образу, сложившемуся о нем у других.

В солнечные дни Жюль часто лежал с маленькой Флорентиной на траве под дубом. Они наблюдали за ветвями, слегка покачиваемыми ветром. За игрой света, падающего сквозь нежно-зеленую листву и рисующего мерцающие узоры в природе.

Девочка умела радоваться мелочам, которые глубоко трогали Жюля.

Со временем им овладела такая любовь, какой он не ожидал испытать – ни к собственному ребенку, ни уж тем более к чужому. В полном изумлении он наблюдал за тем, сколько всего маленькая Флорентина узнает за кратчайшее время, как каждая эмоция выразительно отражается на ее личике и сколько в нем появляется любви.

Прошлое не вернуть. Что было, то было. Будущее неизвестно. Единственное, что ему оставалось и что он мог делать для других, – это с умом обходиться с тем, что изо дня в день предлагает настоящее. Если мы украдем у кого-то начало или часть его истории – тут Жюль был уверен, – мы задолжаем ему время, полное чудес.

Глава 16

Шарлотта никогда не сможет никому рассказать. Она это знала. Разве кто-то поймет, что она позволила подменить двух детей, чтобы не потерять одного, хоть и не родного, но своего?

Разве мать поймет? Женщина с нереализованным желанием иметь детей? А как воспримет поступок Шарлотты тот, кто никогда не испытывал подобного желания, заставляющего женщину душевно и физически страдать от бездетности? Можно ли объяснить всю широту и глубину понятия материнства тому, у кого нет детей, и кто никогда их не хотел?

Всякий раз, когда Шарлотта думала о девочках, у нее сдавливало горло. Она верила, что обладает сильным стержнем. Что она смелая. Уверенная. Умеет владеть собой. Отстаивать свое мнение. Однако события того дня в родильном доме с полной уверенностью показали, что ни одного из этих качеств у нее нет. Что она слабая и в решающий момент позволит себя шантажировать. И решающий момент настал.

Мысленным взором Шарлотта видела всю безвыходность своего положения и, что самое ужасное: что ей некого в нем винить, кроме себя самой. Она не должна была делать то, к чему ее принудил тот мужчина, судья. Она могла бороться за Антуана честно. Так зачем? Что случилось с некогда сильной девушкой, которую всегда было не так-то просто загнать в угол? События прежних лет превратили ее в бледное отражение самой себя? Или она устала от вечной борьбы? Жизнь никогда ничего ей не давала просто так. Когда очередь дойдет до нее? Если верить словам ее рано ушедшей матери, то очередь дойдет до каждого. Или это лишь то, что внушают себе все, кому это необходимо?

Жили они тяжело, без дохода медсестры, которой Шарлотта так больше и не устроилась. И все же она сохранила некоторое достоинство. Она занялась тем, что ей подходит. Тем, что ей нравится. Тем, во что можно вкладывать душу. Шарлотта вспомнила о своей давней мечте и сняла пустующую оранжерею. Там они вместе с мальчиком выращивали фруктовые деревья, изысканные кустарники, цветы, овощи и различные травы. Больших денег работа не приносила, но пока этого хватало. Пока у Шарлотты не было плана, что делать дальше. К тому же садоводство не отнимало много времени, и она могла заниматься с Антуаном. Во время ухода за растениями, их полива и обрезки она учила Антуана считать. А вечерами у камина – писать и читать.

Она ведь только хотела, чтобы их с Антуаном оставили в покое. В то же время она знала, что в этом мире от них с мальчиком не отстанут. Кто-то придет. Однажды. И попросит свидетельство об усыновлении. Возможно, уже завтра.

Как совершение правильного поступка оказалось неправильным? Разве это не значит, что с миром, в котором она живет, что-то не так?

Шарлотта была из простой семьи и знала, что на жизненном пути постоянно встречаются изматывающие отрезки, прохождение которых требует огромных усилий. Которым свойственно нечто изнурительное, по которым идут без карт, указателей и заранее обозначенных маршрутов, часто даже против собственной природы. Однако она также знала, что такие отрезки неизбежны. И если получается остаться собой, то в какой-то момент даже самые сложные шаги становятся прекрасны в своей последовательности, а отдельные станции объединяются в одну сплошную линию жизни. Поначалу едва узнаваемую, словно теряющуюся вдали, но если удается осознать необходимость отдельных точек или хотя бы принять их и увидеть в них мост к следующему отрезку жизненного пути, то можно оставить после себя неизгладимый след, выходящий за рамки простого, земного. В этом Шарлотта не сомневалась.