Кит Рекер – Язык цвета. Все о его символике, психологии и истории (страница 25)

Источник тепла

Ярко-оранжевые бархатцы украшают индуистские храмы по всему миру. Лепестки огненного цвета напоминают об очищающем пламени истины, как и одеяния буддийских монахов. Цветочные гирлянды украшают изображения индуистских божеств, а верующие оставляют подношения – от одиночных цветков до целых подносов с ними. Такое обилие символического пламени является следствием традиции подношений, которая берет свое начало в эпохе ведических текстов и уходит корнями более чем на три тысячелетия назад и, возможно, еще глубже, основываясь на досанскритских корнях слова puja, означающего «цветочная служба». Однако бархатцы – относительно новое дополнение к индуистскому ритуалу. Их завезли в Индию из Мексики португальские мореплаватели и торговцы всего 350 лет назад.

В этой картине хорошо передана чувственность, характерная для творчества английских художников того времени.

Фредерик Лорд Лейтон. Пылающий июнь. 1895.

Земляные оранжевые тона веками были частью мировой истории искусства, а краски и чернила получали из аурипигмента и реальгара. История применения земляных пигментов, приобретающих красновато-оранжевые цвета благодаря сложным химическим процессам, обычно зависящим от оксида железа, насчитывает много-много тысяч лет, о чем свидетельствуют наскальные рисунки и глиняные скульптуры эпохи позднего палеолита. Нежное тепло древних артефактов и интимное ощущение родства, которое они вызывают, успокаивают и демонстрируют непрерывное развитие человечества.

В последние столетия наука сделала оранжевый цвет, доступный художникам, ярче. Благодаря открытию в 1797 году хромата свинца на палитрах прерафаэлитов появилась свежая, насыщенная оранжевая краска. С ее помощью они создавали чувственные образы рыжеволосых женщин, таких как Элизабет Сиддал – жена и муза Данте Габриэля Россетти[171]. Художница и поэтесса позировала для томных, идеализированных женских образов на картинах мужа. Сэр Фредерик Лейтон писал хроматом свинца, чтобы добиться более явного изображения тлеющей женственности на полотне 1895 года «Пылающий июнь», где тепло абрикосового платья спящей фигуры явно говорит о чувственных удовольствиях.

Импрессионисты и постимпрессионисты – Клод Моне, Винсент Ван Гог и многие другие – использовали краски на основе хромата свинца, чтобы передать не менее эмоциональные цвета восхода и заката. Искусные мастера живописи и колористики часто располагали синий рядом с хроматически противоположным ему оранжевым, чтобы добиться живых контрастов.

Высокая видимость

Благодаря тому, что оранжевый цвет противопоставлен лазурно-голубому небу и другим цветам окружающей среды, он часто используется при производстве защитной одежды и предупреждающих знаков. «Сигнальный оранжевый» фактически определен в Своде федеральных правил США как цвет № 12199, и его применение обязательно в различных поддельных пистолетах и других игрушках. Правила охоты в 39 из 50 американских штатов требуют, чтобы охотники в том или ином объеме носили оранжевый цвет, хотя количество тюремной униформы сокращается. Популярный телесериал «Оранжевый – хит сезона»[172] сделал этот цвет слишком распространенным, чтобы по нему можно было с однозначной уверенностью отличить заключенного от прохожего.

Сигнальный оранжевый – неотъемлемый элемент современной жизни; его можно увидеть как в защитной экипировке строителей и работников сферы услуг, так и охотников.

Охотники и тюремные чиновники, вероятно, не знают, что яркие цвета их форменной одежды уходят корнями в работу двух братьев, Боба и Джо Свитцеров. Из-за травмы головы и повреждения зрительного нерва Боб некоторое время мог находиться только в затемненном пространстве. Были ли это случайные эксперименты молодости, благодаря которым они решили соединить капли для глаз Murine и спирт для растирания? Возможно. Но когда мужчины увидели, как смесь флуоресцирует под ультрафиолетовым светом, то перешли от случайных открытий к целенаправленным исследованиям, постепенно работая над созданием линии пигментов DayGlo, применявшихся союзными войсками во время Второй мировой войны для повышения уровня безопасности. После ее завершения Свитцеры разработали успешную линию чернил, которые стали хитом в полиграфии и рекламе[173]. К 1950-м годам крупные бренды, такие как Tide, стали покупать DayGlo в упаковке, а в психоделические 1960-е светящиеся красители встречались повсеместно: от шелкографии на плакатах, рекламирующих рок-концерты, до собственноручно окрашенной одежды студентов колледжей. Недавнее возрождение неоновых цветов в моде и дизайне обращается к аналогичной энергии молодости.

DayGlo братьев Свитцер – не единственный оранжевый, бросающийся нам в глаза. Так же широко используется еще один – цитрусовый красный 2. В супермаркетах этим безопасным пищевым красителем часто обрабатывают апельсины[174], чтобы получить идеальный ярко-оранжевый оттенок, которого ждут покупатели. Если апельсиновые корки не обработать, они будут настолько же зелеными, насколько и оранжевыми. Они не менее вкусные – просто не такие яркие. Тот самый фрукт, что дал цвету название, теперь должен быть более оранжевым, чем задумано природой. Даже жизнерадостный Тигра, возможно, поднял бы бровь, услышав это.

DayGlo были частью визуального словаря 1960-х и 1970-х годов. Перед вами плакат 1968 г., анонсирующий легендарный концерт в Fillmore East в Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк. Выступали Джими Хендрикс, Sly and the Family Stone и световое шоу Джошуа.

Зеленый

Яркая жизненная сила зеленого цвета запечатлена в этой калейдоскопической фантазии. Порша Мансон. Весенний лук. 2013.

Зеленый – это жизнь. Немного найдется цветов, значение которых так надежно сохраняется в различных временах и культурах, как у зеленого, крепко связанного с великолепной и живительной средой, окружающей нас. Все природные зоны земли, за исключением нескольких, населены более или менее зелеными растениями: могучими деревьями, крепкими кустарниками, стойкими травами, нежными саженцами и выносливыми лишайниками. В водоемах с ними соседствуют ряска, всевозможные морские водоросли и ламинарии. При благоприятных условиях планета кажется зеленеющим садом, где растет все. Зеленый цвет – не просто признак жизни: он питает ее.

Из этой ярко выраженной ассоциации возникли такие афоризмы, как «Жизнь началась в саду». Они приятны… но неточны. Куда более вероятно, что жизнь на Земле зародилась в пахучих, сернистых водах по меньшей мере 3,5 миллиарда лет назад, согласно исследованиям очень древних микроорганизмов. Некоторые ученые отодвигают эту дату до 4,3 миллиарда лет, опираясь на следы химических веществ, синтезированных живыми организмами, обнаруженные в осадках гидротермальных источников в Зеленокаменном поясе Нуввуагиттук в Квебеке, Канада[175]. В те далекие дни с их высокими температурами и безвоздушной атмосферой на Земле ничего не напоминало сад.

Возможно, тогда вообще не было ничего особенно зеленого. Ранние микробы потребляли силу солнечного света с помощью различных веществ, и некоторые ученые предполагают, что в основе ранних процессов фотосинтеза лежал ретиналь, молекула пурпурного цвета[176]. Если бы мы оказались в том времени, то увидели бы фазу «пурпурной Земли», когда колонии живых существ могли быть окрашены в различные по интенсивности красно-фиолетовые оттенки. Океаны, густо заселенные микробами, также могли быть розово-фиолетового оттенка в течение миллиарда лет или более.

Однако примерно 2,3 миллиарда лет назад произошло нечто важное: зеленый цвет начал одерживать верх. По окаменелостям, а также по химическим данным, полученным при анализе древних пород и отложений, мы можем судить о том, что фотосинтезирующие организмы, движимые хлорофиллом, набрали силу, и Земля начала накапливать кислород в атмосфере, и тогда появилась жизнь в том виде, в каком мы ее знаем сегодня. Зеленые цианобактерии были солдатами первой в мире «зеленой революции» – трансформации планеты, длившейся миллиарды лет, и знакомому нам миру, появившемуся после нее. Атмосферный кислород – отходы, образующиеся в результате фотосинтетической деятельности цианобактерий, – стал сокровищем для большинства форм жизни на земле.

Первые «сады» и «садоводы»

Цианобактерии оказались не только успешными биоинженерами земной атмосферы, но и строительными блоками ранних растений. Будучи предшественниками хлоропластов и органелл, они встраивались в структуры зеленых водорослей, появившихся в археологических отложениях примерно 750 миллионов лет назад. Чуть более 400 миллионов лет назад возникают папоротники и другие сосудистые растения. К тому времени, когда около 85 миллионов лет назад появились приматы, растительность на Матери-Земле, зеленеющая благодаря фотосинтезирующим структурам цианобактерий, была уже хорошо развита и разнообразна. Возможно, человеческая жизнь все-таки зародилась в своеобразном саду – конечно, не столь ухоженном, как сады Версаля или Четсфилда, но его природа обеспечивала наши потребности.

Распускающийся усик Galega officinalis, известного как козлятник лекарственный.

Юнгианский взгляд на истории о сотворении мира рассматривает их как рассвет человеческого сознания, и многие культуры, похоже, отводят зеленому цвету главную роль в пробуждении нашего коллективного самосознания. В гимне храма Кеш[177], самом древнем из известных нам литературных произведений, описывается, как шумерский бог Энлиль выходит из своего жилища, чтобы сделать четыре угла неба зелеными, как сад[178]. В мифах аборигенов Австралии первые шаги Матери-Солнца по голой земле приводят к появлению растений и цветов[179]. Ирокезская традиция[180] описывает первую обитель Небесного народа как лесистый остров, парящий в небе; когда Небесная мать падает на землю, животные, подружившиеся с ней, помогают создать новую версию ее дома. Больше всего помогают жаба, приносящая почву, и огромная черепаха, по спине которой и расстилается земля, формируя зеленый континент[181].