Кирилл Зимний – Голод (страница 2)

Пока Алексей работал, она была с Артемом. Она не готовила еду. Она соблюдала протокол. И делала это с такой тихой, негромкой преданностью, что это значило куда больше любой домашней стряпни. Она аккуратно, почти с медицинской точностью, отмеряла необходимое количество пасты «Био-Баланс 4.0» из большой экономичной тубы в миску Артема. Затем она подогревала её ровно до тридцати семи градусов – температуры тела, – потому что мальчик не терпел ни прохладного, ни горячего. Поставив миску, она справа на салфетку клала идеально чистую ложку. Затем, подогрев воду марки «Крио-Сталл» до тех же тридцати семи градусов, она наливала ее в его стакан и ставила слева. После чего, нарезала белый хлеб без корочки идеальными кубиками примерно 1,5*1,5 см. и укладывала их ровными рядами на белое блюдце. И только убедившись, что все приготовлено как надо, а на столе идеально чисто – нет крошек или капель от воды, она звала его к столу.

После еды она тщательно мыла посуду, чтобы ни малейший запах оставшейся еды не спровоцировал у мальчика нервный сенсорный срыв – мелтдаун.

Убиралась в квартире она с особым рвением, вытирая пыль с полок, заставленных не игрушками, а стройными рядами Артёмкиных «сокровищ»: блестящих болтиков, гладких камушков, обрывков проводов. Она никогда не переставляла их, а лишь аккуратно обходила тряпкой, хорошо зная цену и хрупкость домашней тишины и покоя.

Она была единственным якорем стабильности в рушащейся вселенной ребенка, и её молчаливое присутствие помогало лучше любых слов.

Время шло. День оплаты был неделю назад, но она молчала.

– Тамара Андреевна, насчет денег… – начал он как-то вечером, разминая затекшую спину. – Тут такое дело… – он тяжело вздохнул.

– Брось, Алексей, – она отмахнулась, не глядя на него, вытирая одну и ту же тарелку. – Я все понимаю. Артему нужен уход, а ты работаешь. Я тут не из-за денег. Он мне… как внук.

Он знал, что когда-то ее внучка тоже болела, и денег на лечение не хватило… . Сейчас они были двумя островками в одном море беды, и его молчаливая благодарность была красноречивее любых слов.

В доме царила тишина. И нарушить ее мог только один человек – Артем. Ничего не зная, он чувствовал беду на каком-то животном, подсознательном уровне. Однажды вечером, когда Алексей, сгорбившись, считал деньги в кошельке, сын замер посреди комнаты. Его палец застыл над выложенным из болтиков идеальным кругом. Тишина стала звенящей, густой.

– Па-а… – это был хриплый, глубокий, из самой глотки звук.

Алексей поднял голову. Сын смотрел на него. Прямо. Впервые за многие дни. Его огромные глаза были полны немого, вселенского ужаса, который не мог выразиться словами.

– Папа… всё плохо, да?

Это был первый за месяцы случай, когда Артем обратился к нему, и Алексей от неожиданности не знал что сказать. В вопросе мальчика, в этой попытке достучаться, Алексей с ужасом увидел не сына, а самого себя – отчаявшегося, одинокого, пытающегося пробиться сквозь непробиваемую стену молчания.

Прежде, чем Алексей ответил, мальчика начало рвать изнутри немой истерикой. Он упал, ударился головой о пол, вцепился в свои волосы. Его тело выгибалось в муке от чужой, непонятной ему боли, которую он лишь чувствовал, и которая сводила его с ума. Алексей бросился к сыну, обхватывая, пытаясь удержать, приглушить эту боль, которую сам же и принес в дом. Он держал его, своего мальчика, в луже слез и слюны, под аккомпанемент капель дождя по подоконнику, и думал, что сходит с ума.

Именно на следующее утро после истерики Артема Тамара Андреевна, снимая потертый плащ, сунула ему в руку смятый, отсыревший листок.

– Мне у метро дали…. Там вроде про аутизм. Может, глянешь?

Листок был напечатан на дешевой бумаге, но дизайн был футуристичным – под стать времени. Стилизованный мозг, опутанный светящейся сетью нейронов, и надпись, бьющая прямо в глаза: «Клиника «Нейроген». Мы находим ключи, где другие видят замки. Инновационные методики коррекции расстройств аутистического спектра».

Алексей скомкал листок в кулаке. Потом разжал пальцы и снова посмотрел на него. «Нейроген». «Звучит как название средства от тараканов. Либо это была какая-то гнусная коммерческая ловушка для тех, кто отчаялся, либо уникальный шанс». В его новом мире эти два понятия давно почти перестали отличаться.

Глава 2

Несмотря на все попытки Алексея построить для сына кокон из предсказуемости и рутины, его собственная жизнь превратилась в один сплошной хаос. И Артем, с его радаром на отчаяние, чувствовал это лучше любого нейросканера. Хрупкий мир мальчика трещал по швам, не выдерживая давления внешнего мира. Истерики участились, становясь все более глубинными и пугающими.

Входя в дом после работы, Алексея надевал на лицо широкую улыбку и старался вести себя легко и непринужденно. Однако мальчик пристально смотрел на него и словно считывал реальное отцовское состояние на подсознательном уровне.

Рекламный листок «Нейрогена», смятый в кармане, жег кожу как раскаленный уголь. Последняя надежда. Или последняя ловушка.

И вот пришел этот день. Артем, после очередной истерики, сидел на полу, сосредоточенно выкладывая из гладких речных камешков одному ему понятную фигурку. Алексей посмотрел на него, и его сердце заныло.

«В конце концов, чем я рискую? – подумал он, – кроме последних копеек и остатков репутации, которая все равно скоро помрет».

Он попросил отгул на полдня. Они поехали на старом электрокаре, взятом в долг у знакомого курьера. «Нейроген» находился не в трущобах, но и не в сияющем элитном районе. Клиника занимала несколько этажей в ультрасовременном здании из черного стекла и полированного метала, встроенного, как инородный кристалл, в тело старого кирпичного района. Оно выглядело так, будто будущее здесь вставило свой гладкий, стерильный имплант. Его фасад был сплошным голограммным экраном, где мерцала бесшумная реклама: спирали ДНК, превращающиеся в нейроны, смайлики и лозунги «Раскрой потенциал своего разума». Воздух вокруг был стерилен и странно тих – технологичный кокон, отгораживающий от грязного гула улицы.

Внутри пахло озоном и холодным цветочным ароматизатором, в котором угадывались ноты розы и металла. Свет был приглушенным, рассеянным, будто от самих стен. Вместо людей у стойки ресепшена гостей встречали идеально симметричные аватары-голограммы с калиброванными улыбками. Тишину нарушал лишь тихий гул скрытых систем и шелест климатических установок.

Ирина появилась бесшумно. Она не была похожа на голограмму. Стройная, в идеально скроенном белом халате и с туго стянутым хвостом светлых волос, она излучала обаяние плоти и крови. Ей было около тридцати пяти, в ее взгляде читался острый, проникающий ум, но в уголках глаз затаилась усталость – та самая, что знакома всем, кто слишком близко знакомился с человеческой болью.

И что-то в ее спокойном, лишенном суеты тоне заставило его дрогнувшее сердце сжаться с робкой надеждой.– Алексей? Я доктор Ирина Ковалёва. Проходите.

Чудо случилось мгновенно. Артем, обычно замыкавшийся при виде незнакомцев, не отвернулся и не закричал. Он поднял на нее свой непривычный взгляд. Ирина не стала нависать над ним, не пыталась говорить с ним сюсюкающими интонациями. Она присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне, и несколько секунд просто молча спокойно смотрела.

– Красивая машинка, – тихо сказала она, кивнув на игрушечный грузовичок в его руке.

Она не ждала ответа. Она просто констатировала факт. И этого оказалось достаточно. Артем разжал пальцы и позволил ей взять машинку. У Алексея перехватило дыхание. После смерти жены этого не делал никто. Никогда.

«Вот черт, – подумал он с горькой иронией. – Она за минуту добилась большего, чем я за два года».

Кабинет Ирины был аскетичен: голый белый стол, несколько стерильных кресел, голографический экран, встроенный в стену.

– У вас замечательный сын, Алексей, просто он несколько отличается от нас с вами. Его нейронные связи… они не испорчены. Они просто иные, – сказала она, когда тот рассказал ей всё. Ее слова звучали не как шаблонная утешительная фраза, а как осознанный вывод профессионала. – И наша задача не сломать мальчика, не переделать, чтобы он стал «как все», а найти ключ к его миру. Дать ему инструменты, которыми он сможет пользоваться.

Алексей чувствовал, как внутри него расцветает то, что он уже почти забыл, – надежда. Настоящая, жгучая.

– Вы можете ему помочь?

– Мы можем попробовать. Но для этого нужно понять его архитектуру. – Она провела рукой по поверхности стола, и в воздухе возникла трехмерная модель мозга, испещренная мерцающими связями. – Нужно комплексное нейрокартирование. Полное сканирование, построение цифровой модели его сознания. Это… дорогостоящая процедура, но я советую вам подумать. У меня есть предположение, что ваш ребенок… весьма необычен, но что-то более конкретное я смогу сказать после обследования.

Цифра, которую она назвала, прозвучала как приговор. Это была стоимость нескольких лет его жизни, отданной за доставку коробок. Он молча кивнул, сглотнув ком в горле. Надежда обожгла его и тут же показала свое второе, истинное лицо – лицо разочарования. Цену.

«Прекрасно, – пронеслось в голове Алексея. – Сначала ты платишь за надежду. А потом надеешься, что сможешь заплатить».