Кирилл Теслёнок – Протокол: Новый Архимаг 5.0 (страница 10)

«Хотела бы я сама знать, почему тобой резко заинтересовалась такая толпа в одно и то же время… Они окружают факультет. Если ты сейчас активируешь Мегамозг, чтобы стать на отлично, ты лишишься последнего своего козыря. И тогда этот экзамен закончится не пересдачей, а вскрытием».

Я выругался про себя. Ловушка захлопнулась.

— Итак, господин Ветров? Я жду ответа, — голос Шварца вернул меня в реальность.

Я посмотрел на него. На его сухое, бесстрастное лицо.

Он может тянуть время? Держать меня здесь, пока снаружи собирались палачи.

Но я не собирался сдаваться. Я обещал Ярославу. И поэтому просто убежать не мог. Мне нужно чертово Глубокое Хранилище, нужны все эти древние знания. Потому что иначе… весь этот мир меня сожрет.

И я пошел ва банк.

— Простите, профессор, я… задумался, — сказал я, собирая волю в кулак. — Позвольте, я переформулирую.

И я начал говорить. Без Мегамозга. На одной лишь памяти, наглости и отчаянии. Я цитировал Канта, спорил с Азимовым, приводил примеры из древних философских трактатов, которые мы разбирали с аристократами этой ночью. Я говорил, а сам чувствовал, как кольцо сжимается.

Шварц слушал. Он не перебивал. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но я видел, как в глубине его глаз разгорается огонь. Не гнева. А… интереса.

Я почти справился. Я почти дошел до конца. Оставался последний, финальный аккорд. Но он задал вопрос, который выбил почву у меня из-под ног.

— Все это прекрасно, Ветров. Но вы говорите о системах. О логике. А что насчет хаоса? Что, если в уравнение вмешается переменная, которую нельзя просчитать? Непредсказуемость. Безумие. Что тогда?

Я замолчал. Он поймал меня. Все мои идеальные теории рушились перед этим простым вопросом. Я не знал, что ответить.

Я в отчаянии обвел взглядом аудиторию. И мой взгляд случайно зацепился за Тимура Кайлова. Он больше не смотрел в окно. Он смотрел на меня. Рассеянно ковыряя в носу карандашом. И улыбался своей блаженной, дурацкой улыбкой.

Он отложил карандаш и поднял руки. Сложил пальцы. И показал мне бабочку. Простую, детскую бабочку, порхающую в воздухе.

Что-то щелкнуло у меня в голове. Не логика. Не знание. Что-то другое.

Я посмотрел на Шварца.

— Хаос, профессор? — я усмехнулся. — А что, если я вам скажу, что хаос — это просто бабочка, которая ест пыль серебряной ложкой? И ее крылья создают порядок, который мы просто не в силах постичь. Потому что мы слишком серьезно относимся к своим уравнениям. И забыли, как летать.

Аудитория замерла. Шварц замер. На его лице впервые за весь день отразилось чистое, незамутненное изумление.

Я сам не понял, что сказал. Это была чушь. Абсурд. Но в этой чуши, кажется, для профессора сверкала какая-то своя, безумная истина.

Шварц… он был сломлен. Я видел это. Мой тупой финальный ответ не просто был правильным. Он был… абсолютным. Он словно разрушил всю его картину мира, всю его дихотомию добра и зла. Я не стал играть по его правилам. Я создал свои.

Он смотрел на меня. Долго. И в его глазах я видел не гнев. Я видел… страх. Страх перед силой, которую он не мог понять. И не мог контролировать. Он увидел во мне не студента.

Он как будто увидел в моих глазах холодный, безжалостный свет… чего-то совсем иного.

— Очень… убедительно, господин Ветров, — наконец прошептал он. Его голос дрожал. — Вы сдали. На… «хорошо».

— Почему? — возмутился я. — Почему не на «отлично»?

Черт… а если Ярослав к этому докопается? Ведь условием же был полный разгром и капитуляция Шварца… Судя по реакции профессора, он и правда практически уничтожен финальным ответом. Но… как будто бы… не до конца?

— Потому что вы ещё не бабочка, Ветров, — Шварц бросил странный взгляд на Тимура. — Тот весело помахал ему рукой. — А… просто ее кокон. Вам еще… предстоит выпустить то, что находится внутри вас и сделать первый «бяк-бяк-бяк»… Давайте немного вам поможем и дадим вам серебряную ложку…

Холодок пробежал по спине. О чем этот старый хрыч толкует? Неужели он…

Шварц медленно поднялся. Его рука полезла в карман потертого халата.

— А теперь… последний урок.

Он достал его. Маленький, старый, потускневший серебряный компас. Такой, какими пользовались моряки сотни лет назад. Он выглядел как бесполезный хлам в этом мире высоких технологий.

Шварц повернул крышку. Раздался тихий, едва слышный щелчок. Стрелка компаса бешено закрутилась, а потом с тихим звоном что-то в его механизме словно лопнуло…

— Проект «Войд»… активирован, — прошептал Шварц, глядя на меня. В его глазах стоял ужас. И какая-то жуткая, извращенная решимость. — Простите меня, бабочки…

Далее платно

Чибик Серафимы 50 ₽

Версия за 100 ₽

Глава 9

Его имя

И мир вокруг нас… погас.

Солнце, светившее в окна аудитории, исчезло. Небо… за мгновения затянулось черной, беззвездной пеленой. В центре этой черноты, прямо над Академией, начала разворачиваться дыра. Не просто дыра. Разрыв в ткани реальности. Из него не лился свет. Из него лилась… тьма. Концентрированная, абсолютная пустота, которая пожирала звезды, облака, сам дневной свет.

Звук умер первым. Гудение ламп, шелест конспектов, даже испуганное дыхание студентов — все утонуло в абсолютной, неестественной тишине. Словно мир поместили под гигантский стеклянный колпак и высосали из него весь воздух. И всю надежду.

Я смотрел на Шварца. Он стоял, дрожа, и смотрел на свое творение. На его лице, похожем на пергамент, застыл ужас ученого, который выпустил на волю то, что должно было оставаться запертым. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одно слово: «Бабочка…».

Тимур Кайлов сидел на своем месте, блаженно улыбаясь. Он поднял голову к черной дыре в небе и радостно захлопал в ладоши.

— Красиво… — прошептал он в оглушительной тишине. — Как… как большая ложка, которая ест небо.

А потом начался хаос.

Сначала это было едва заметно. Карандаш, лежавший на парте Бориса Страхова, лениво оторвался от поверхности. Он завис в воздухе на высоте нескольких сантиметров, медленно вращаясь. Борис с недоумением уставился на него. Затем оторвался его датапад. Потом — его стул. А потом и сам Борис, издав сдавленный, полный изумления писк, начал медленно подниматься в воздух, беспомощно болтая ногами.

Гравитация сказала «Прощайте, я поехала. Вместе с вашей крышей».

В аудитории началась паника. Люди открывали рты, но их крики тонули в этой ватной тишине. Студенты, пытавшиеся бежать к выходу, отрывались от пола, врезались друг в друга, кувыркались в воздухе, как неуклюжие космонавты в неисправном корабле.

Я видел, как Макс Рогов, попытался призвать покров. Но его магия, едва родившись, тут же была поглощена… чем-то. Его лицо исказилось от ужаса. Его Дар… он просто исчез. Проект «Войд» не просто ломал физику. Он пожирал саму магию.

Профессор Шварц, которого гравитационная аномалия почему-то не трогала, стоял и смотрел на меня. Его глаза были полны отчаяния и… мольбы? Он словно говорил: «Останови это. Только ты можешь».

Он сделал шаг ко мне. И в этот момент вся аудитория содрогнулась. Потолок над нами и пол под ногами пошли трещинами. И я увидел, как огромный кусок бетонного пола вместе с несколькими рядами парт и дюжиной кричащих студентов начал медленно, но неотвратимо отрываться от здания. И подниматься вверх. К черной, беззвездной дыре в небе.

На центральной площади Академии царил обычный полуденный хаос. Студенты спешили на лекции, сидели на траве с датападами, смеялись, флиртовали. Обычный день в храме знаний.

Когда солнце погасло, все замерли. Тысячи голов одновременно повернулись к небу. И тысячи ртов открылись в беззвучном крике.

Тишину разорвал нечеловеческий, скрежещущий вой, который шел, казалось, отовсюду и ниоткуда. Словно сама ткань мироздания рвалась по швам.

Фонтан в центре площади, гордость Академии, вдруг вздрогнул. Его мраморные херувимы ожили, обламываясь от своих креплений. С протяжным стоном их вырвало из постамента. Они полетели вверх, к пустоте.

Земля под ногами начала терять свою твердость. Кто-то закричал, когда его ноги провалились в асфальт по щиколотку, словно в зыбучие пески. Кто-то, наоборот, был подхвачен невесомостью и подлетел на несколько метров, не в силах опуститься обратно.

Люди бежали. Но куда бежать, когда сам мир сходит с ума? Деревья вырывало с корнями, и они летели в небо. Озеро в парке вскипело. Вода поднялась гигантским столбом, превращаясь в пар и лед одновременно.

Статуя основателя Академии, стоявшая у главного входа, ожила. Она не двигалась. Она просто… смотрела. Ее каменные глаза, казалось, наполнились живым ужасом. А потом она начала плакать. Из глазниц текли не слезы, а густая черная смола.

Законы физики больше не действовали. Здесь правил хаос. И этот хаос пришел за ними всеми.

Ректор Маргарита Дмитриевна Северова стояла у панорамного окна своего кабинета на вершине административной башни. Она видела все. И ее лицо было белым, как мраморные плиты на площади.

— Это… — прошептала она. Ее пальцы до боли впились в подоконник. — Это что же…

Она видела, как часть восточного крыла факультета Управления, где находилась аудитория триста семь, просто откололась от основного здания. Как гигантский кусок айсберга. Этот многотонный обломок, унося с собой кричащих, цепляющихся за жизнь людей, медленно поплыл вверх.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь