Кирилл Соловьев – Союз освобождения (страница 32)

Учитывая состав собрания, едва ли стоит удивляться, что на нем был поднят национальный вопрос. Его инициировал Р. Дмовский. Он спросил присутствовавших, как русские либералы отнесутся к участию поляков в общей борьбе. П. Н. Милюков не видел к тому препятствий. Правда, он считал, что нет необходимости четко определять отношение собравшихся к будущему национальному устройству России, чтобы никого не отпугнуть. П. Д. Долгоруков дал на этот вопрос более определенный ответ:

Конституционалисты в принципе за децентрализацию, областную автономию и федеративное устройство, но для скорейшего осуществления конституции практичнее об этом не говорить, чтобы не осложнять непосильно работу учредительного собрания. Во всяком случае и национальностям будет лучше жить и добиваться своих прав в правовом государстве, чем в полицейском.

Каков же план действий? «Освобожденцы» предлагали присоединиться к намеченным «демонстрациям» земских собраний, которые должны были заседать в конце октября. Ожидалось, что собрания будут требовать политической амнистии. Собравшиеся не возражали. При этом Чернов предполагал, что рабочие выдвинут лозунг «Долой самодержавие!». На предложение требовать окончания войны Долгоруков возражал: «Мы же должны настаивать на созыве представителей народа для выслушивания их мнения о войне… Прекращение войны может быть на руку правительству… Мы помогли бы… укреплению самодержавия». К. Келлес-Крауз предлагал отложить споры, он считал, что не может быть и речи о единообразии требований, что гораздо важнее, чтобы они были выдвинуты одновременно. С ним соглашался В. Я. Богучарский: «Дело в том, чтобы — где возможно — в различных формах демонстративно поднять вопрос о политической свободе. Одно учреждение — о свободе печати, другое — о гарантии прав личности и т. п.» Струве поддержал Богучарского. Он предлагал не противопоставлять активные и пассивные формы борьбы, так как в условиях самодержавной России одно равнялось другому. В любом случае это было прямое выступление, нарушавшее, казалось бы, устойчивый порядок.

Тогда же было принято решение о создании информационного бюро революционных и оппозиционных партий. Была избрана комиссия — по одному представителю от каждой партии. В итоге связной пункт возник в Копенгагене. Им руководил Циллиакус. Видимо, важнее было другое: тогда была намечена тактическая линия общероссийской манифестации, к которой были готовы самые разные политические силы[12]. По словам П. Н. Милюкова, на парижском съезде «были намечены революционные выступления на 1905 год».

В скором времени, 20–22 октября, состоялся второй съезд Союза освобождения. Он собрался в Санкт-Петербурге на квартирах Я. Я. Гуревича, В. И. Семеновского, А. В. Евреинова. «Освобожденцы» поддержали решение о проведении земского съезда, наметили банкетную кампанию, посвященную 40-летию со дня принятия Судебных уставов 1864 года. Земцам предстояло возбудить вопрос о политической реформе на ближайших земских собраниях. Поднимался вопрос о создании профессиональных политических союзов, которые уже в 1905 году объединятся в Союз союзов.

Съезд в Петербурге

Заседание земского съезда было назначено на 6 ноября в два часа дня. Гости съезжались на Фонтанку в квартиру И. А. Корсакова (дом 52). Адрес держался в секрете. Но его многие знали, в том числе полиция. По дороге извозчик спрашивал одного из участников, Р. Ю. Будберга: «Что это, барин, в доме номер 52 покойник, что ли? Уже пятого везу туда». Квартира Корсакова была на третьем этаже. При входе надо было расписаться в явочном листе. Студент раздавал список участников и материалы докладов. Большой зал квартиры был переполнен. Участники «лепились по стенам» на маленьких диванчиках. Когда настала пора избрать председателя, дружно кричали: «Шипов». Кроме него, председателями были избраны князь Г. Е. Львов и И. И. Петрункевич. Заседание открыл Шипов. Он рассказал об истории земских съездов. После исторического экскурса В. Е. Якушкин поведал собравшимся о многочисленных обращениях к съезду: Московского университета с 1200 подписями студентов и профессоров, Московского сельскохозяйственного института, Технического училища, Санкт-Петербургского политехникума и других. Все высказали недовольство современным положением, все требовали реформ, но пока никто не говорил о конституции. Заседание завершилось. Собравшиеся, около 60 человек, отправились обедать в гостиницу «Европейская».

Участники обеда чувствовали наружное спокойствие и внутреннее напряжение. В соседнем помещении сидели корреспонденты различных газет. Они не могли присутствовать на заседании, но пытались хоть что-то узнать о происходящем. И все дали подписку не разглашать сведения о съезде. В. Н. Лодыженского, известного застольного оратора, попросили произнести тост. Отведав супу, Лодыженский поднял бокал:

Многоуважаемый Дмитрий Николаевич [Шипов], много лет потрудились вы над сплочением земств всей Руси в одно целое — и вот результат почти исключительно ваших трудов. Мы сегодня здесь присутствуем, как мне кажется, при закладке какого-то здания, и здание это кажется мне земским собором. Вы положили первый камень этого собора, и так как в каждом соборе должен быть и протопоп, то позвольте мне выпить за ваше здоровье как первого будущего протопопа Земского собора.

Тост встретили аплодисментами. Поднялся и сам Шипов:

Позвольте мне ответить Вам, В. Н. [Лодыженский], Вашими же словами. Два года тому назад, в мае 1902 г., на таком же товарищеском обеде, как и сегодня, Вы нам рассказывали, как провинциалка приехала осматривать Москву; конечно, прежде всего она отправилась в Кремль. Идет и видит, стоит собор; она спрашивает: «Это что за собор?» — «Это Успенский». — «А это?» — «Это Архангельский». — «Послушайте, а где же земский?» — «Земский? Пожалуйте к городовому». Вот теперь, как видите, мы собрались все здесь, говорим свободно, и нас к городовому не зовут. Пью за то, чтобы впредь русская публика — Ваша провинциалка — свободно находила тот собор, в протопопы которого Вы меня просите, и не попадала за это ни к городовому, ни в участок.

К А. А. Стаховичу подсел редактор газеты «Право» И. В. Гессен. Они о чем-то тихо говорили. Лодыженский, сидевший на другом конце стола, это подметил и произнес тост:

Сегодня днем мы присутствовали при появлении зари права на Руси (в совещании обсуждался вопрос о необходимости положить в основу русской жизни правовое начало), а вот смотрите, «Право», положим, в кавычках, уже присосалось к Стаховичу; от души желаю, чтобы право и, конечно, без кавычек присосалось не только ко всем нам, но и ко всей России.

В тот день саратовский земец А. М. Масленников вспоминал, как на вокзале его провожал на съезд чуть не весь город, и все провожавшие требовали свободы.

7 ноября следующее заседание состоялось на Кирочной, 34, в квартире Брянчанинова. Р. Ю. Будберг подъехал к дому вместе с М. И. Петрункевичем. У ворот стоял околоточный. Он взял руку под козырек и указал на подъезд: «Вам, господа, сюда». Для заседания был предназначен зал домашнего театра. На сцене стоял стол со стульями с высокими готическими спинками. Они предназначались для сопредседателей. На месте оркестра сидели секретари: Л. Д. Брюхатов, Ф. А. Головин, Ф. Ф. Кокошкин, Н. Н. Хмелев.

Работу начали с чтения приветствий съезду. Среди них были телеграмма ссыльных Архангельска, постановление Саратовской городской думы. Некоторым показалось, что под сценой горит огонь. Оказалось, что под сценой сидели два студента и барышня, записывавшие за выступавшими. Поскольку было темно, они зажгли свечу, которая и смутила земцев. Один из студентов был сыном А. А. Стаховича. Он упрашивал отца взять его на съезд. Тот категорически возражал. Младший Стахович пробрался на квартиру Брянчанинова раньше времени и вместе с приятелями залез под сцену. Студентов выгонять не стали, их посадили в соседнюю комнату, где все было слышно.

У присутствовавших завязался спор о представительной власти. Тон задал И. И. Петрункевич, который говорил о славянофильских теориях. По мысли Петрункевича, в основе этого учения лежало представление о том, что в основе государственной власти лежит не право, а «социально-этический принцип», взаимная любовь народа и царя. Оратор с этим не соглашался. Он полагал, что с 1600-х до середины 1800-х годов в России было рабство, а потом — неограниченное своеволие чиновничества. Все это время свобода личности, свобода мысли неизменно подавлялись. Петрункевича поддержал В. Д. Кузьмин-Караваев. Еще резче выступил Ф. И. Родичев. Ему будет одинаково больно и оскорбительно, если будут пороть — с целью проучить или исправить. Насилие, которое творится во имя любви, остается насилием. Если игнорируется принцип права, начинается произвол.

Все ораторы «метили» в хорошо известную программу Д. Н. Шипова, убежденного славянофила.

Человек огромного ума и знаний, крупный ораторский талант, давно уже живущий исключительно общественной деятельностью в ущерб личной, обаятельная личность в частных отношениях (со многими из противников его воззрений он в личных дружеских отношениях), — и вот такого-то деятеля пришлось проваливать, да еще в самых заветных его желаниях…