Кирилл Соловьев – Союз освобождения (страница 18)
Жандармский полковник Есипов помогал и дальше. Он был своего рода «ангелом-хранителем» Петрункевича. Весной 1882 года Есипов настойчиво намекал Петрункевичу, что угроза А. С. Паниной исходит из Петербурга: интриги плели родственники бывшего мужа Анастасии Сергеевны. Есипов посоветовал ей на время уехать, и Панина отправилась с дочерью Софьей в Одессу. Тогда же стало известно, что бабка Софьи графиня Наталья Павловна Панина ходатайствовала о том, чтобы отобрать у Анастасии Сергеевны Софью и «освободить» ее от опеки над дочерью. Ее опекуном становился сановник, государственный контролер Д. М. Сольский.
Это было продолжением старого конфликта. В 1880 году Анастасия Сергеевна явилась в контору Паниных и потребовала от управляющего капитал, принадлежавший ее дочери, в размере нескольких сотен тысяч рублей. Управляющий растерялся и отдал все деньги. Узнав об этом, графиня Н. П. Панина написала письмо императору с просьбой назначить над внучкой опекуна. Анастасия Николаевна Мальцева, мать А. С. Паниной, бывшая при императрице Марии Александровне, упросила ее не удовлетворять требование Паниной и оставить девочку матери. В итоге об этом решении объявил А. С. Паниной сам министр внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов. Однако вскоре он был обескуражен, узнав, что Анастасия Сергеевна связана с революционным движением. Лорис-Меликов тут же поехал к ней и потребовал вернуть деньги. Прошло несколько месяцев, но деньги А. С. Панина так и не вернула. Вскоре пришла новость о смерти императрицы Марии Александровны. Графиня Н. П. Панина отправилась в Зимний дворец и там столкнулась с самим Александром II, который ненадолго вернулся из Царского села. Государь сообщил, что накануне говорил с женой о Софье Паниной и обещал императрице оставить ее у матери: «Это был последний наш разговор, последний предмет, о коем шла речь».
16 августа 1882 года Анастасия Сергеевна и Иван Ильич Петрункевич обвенчались. На следующий день уже жена с дочерью выехали в Петербург. Там она сообщила родственникам о своем замужестве, чем вызвала настоящую сенсацию. При этом в столице за ней неотступно следили агенты полиции.
Родня бывшего мужа обратилась к министру внутренних дел графу Д. А. Толстому с просьбой отобрать Софью у матери, которая вышла замуж за «террориста». В 1882 году к Анастасии Сергеевне явился петербургский градоначальник А. А. Козлов и объявил, что по высочайшему повелению должен отобрать одиннадцатилетнюю дочь и доставить ее в Екатерининский институт…
А. С. Петрункевич жила в Петербурге, чтобы видеться с дочерью — в определенные дни и часы, в присутствии пепиньерки[6]. И. И. Петрункевич остался в Смоленске один: его дети от первого брака жили в Петербурге с Анастасией Сергеевной. Вскоре сын Александр заболел брюшным тифом, и новый смоленский губернатор А. А. Кавелин отпустил Петрункевича ненадолго в Петербург. Когда Петрункевич приехал к семье на Бассейную улицу, он увидел, что здоровью сына ничто не угрожает. Естественно, за ними велось наблюдение, так что не было и речи о том, чтобы ходить по знакомым. Как раз в те дни скульптор П. П. Забелло отлил из гипса бюст А. С. Петрункевич. Впоследствии бюст много путешествовал вместе с семьей, побывал в Твери, Москве, Гаспре, снова в Петербурге — и в 1915 году был подарен Софье Паниной.
У Петрункевичей бывал флигель-адъютант граф П. П. Шувалов, близкий ко двору, один из организаторов «Священной дружины», тайной организации, созданной для защиты царя от террористических актов. Граф недолюбливал министра внутренних дел Д. А. Толстого, выражал сочувствие Анастасии Сергеевне, пытался ей по возможности помочь. Благодаря его связям Петрункевичам удалось избавиться от слежки, которая особенно досаждала Анастасии Сергеевне. Шувалов и Петрункевич говорили о положении России, о конституционной реформе, об исчерпанности сил самодержавия. В чем-то соглашались, однако расхождений было больше. Шувалов стоял за «аристократическую конституцию», за «палату лордов по-русски», он даже прислал Петрункевичу записку с проектом государственных преобразований.
Вернувшись в Смоленск, Петрункевич ежедневно писал Анастасии Сергеевне, ждал писем от нее. Это хоть как-то скрашивало одиночество. Однажды Есипов сообщил ему, что вся его переписка перлюстрируется и что ее внимательно читает сам министр, граф Толстой. Тогда супруги решили посмеяться над министром и принялись бранить его в письмах чуть не ежедневно. Похоже, Толстому надоело это читать, и распоряжение о перлюстрации было отменено. Петрункевич полагал, что министр интересовался их перепиской с женой, подозревая чету Петрункевичей в тесных контактах с П. П. Шуваловым, которого опасался. Но переписка подтвердила отсутствие таких связей.
В мае 1883 года Петрункевичу было предоставлено право выбрать любой город в качестве места жительства, за исключением столиц. Он не задумываясь назвал Тверь. Там жил брат, семья Бакуниных, это было недалеко от Москвы и Санкт-Петербурга. Туда он перебрался уже в июне 1883 года. В скором времени его принял тверской губернатор А. Н. Сомов: «Вы доставили бы мне большое удовольствие, если бы избрали другой город и уехали отсюда». Петрункевич соглашался уехать только при условии, если Сомов испросит у министра внутренних дел разрешение о выезде Петрункевича с семьей за границу. Но губернатор в ответ замахал руками: «Что вы, что вы! Чтобы я обратился к графу Дмитрию Андреевичу с такой просьбой?!»
Тверь, сравнительно небольшой город с малочисленным обществом, была «столицей» земского либерализма. Центром притяжения местной общественной жизни была семья Бакуниных. На Дворянской улице в доме Арбузова обсуждались вопросы политики, литературы, философии. Здесь завязывались контакты. Бакунинское гнездо, Прямухино, было известно во всей губернии. Там родился М. А. Бакунин, гостили Н. В. Станкевич и В. Г. Белинский. С Бакуниными Петрункевич познакомился еще в 1864 году, когда учился в Санкт-Петербургском университете. Он жил на углу Большой Морской и Гороховой в мансарде дома Штрауха. А рядом — Г. И. Успенский. Как-то к братьям Петрункевичам пришел Александр Александрович Бакунин, уселся на одну из кроватей и, закурив толстую папиросу, стал расспрашивать об их политических взглядах. Он совсем недавно вернулся в Россию, был среди гарибальдийцев, в Лондоне сотрудничал с А. И. Герценом.
С семейством Бакуниных породнился и Михаил Петрункевич, который был женат на Любови Гавриловне Вульф, племяннице Бакуниных. По их протекции Петрункевич-младший стал старшим врачом в Тверской губернской земской больнице, он пользовался репутацией одного из ведущих организаторов земской медицины. Решением министра внутренних дел Д. А. Толстого он был уволен с должности, однако земство не подчинилось этому решению. Было постановлено никого не назначать на должность старшего врача до восстановления в ней М. И. Петрункевича.
В 1886 году срок ссылки закончился. Петрункевичи проехали по Крыму и вернулись в Черниговскую губернию. Там И. И. Петрункевича избрали земским гласным. Все как будто возвращалось на круги своя — при неизменном внимании к нему со стороны администрации. Петрункевича вызвали в Чернигов к губернатору А. К. Анастасьеву, известному своим самодурством. Тот передал письменный приказ киевского генерал-губернатора А. Р. Дрентельна, согласно которому Петрункевичу запрещалось проживать в Черниговской, Полтавской, Киевской, Волынской и Подольской губерниях. Анастасьев, внешне весьма любезный, утверждал, что не причастен к этому решению и готов ходатайствовать о его отмене, если Петрункевич откажется от звания гласного. Петрункевич был убежден, что на самом деле Анастасьев был зачинщиком этого приказа. И не собирался идти у губернатора на поводу. Он понимал, что, если сложит с себя обязанности гласного, совершит политическое самоубийство. Разумеется, он отказался. Анастасьев не унимался: «Конечно, я понимаю трудность вашего положения, но мне так хочется добиться отмены вашей высылки, что я сделаю вам большую уступку и, хотя не могу быть уверенным в согласии генерала Дрентельна, но все же… попытаюсь его убедить, если вы дадите мне слово, что не будете посещать земское собрание». Петрункевич все более раздражался: «Я нахожу, что это предложение еще менее для меня приемлемо, так как я считал бы недостойным действовать так относительно моих избирателей, только что мне оказавших свое доверие после более чем семилетней моей ссылки». Анастасьев еле сдерживался, но не терял надежды добиться своего. Он обещал содействовать отмене постановления Дрентельна, если Петрункевич даст ему письменные гарантии «придерживаться направления сообразно духу ныне царствующего государя». Петрункевич решил прекратить эту игру: «Позвольте мне, ваше превосходительство, сказать вам, что мы с вами совершенно различно смотрим на наши обязанности. Вы в качестве главы местной власти министра и потому вынуждены менять свое направление сообразно направлению министров. Вы изволили служить при графе Лорис-Меликове, затем при графе Игнатьеве, теперь вы служите при графе Толстом. Все они не похожи друг на друга и каждый вел свою политику, и вслед за каждым из них вам приходилось вести их политику. Я не служащий человек, а простой обыватель. Первая моя обязанность — иметь собственное мнение и иметь честность без утайки моих мыслей поступать согласно с тем, что думаю. Поэтому не только написать вам, но и сказать, что я переменил свои понятия и разделяю направление графа Толстого, было бы чистой ложью. Поэтому ваше предложение я считаю еще более неприемлемым, чем два предыдущие». В ответ Анастасьев дал Петрункевичу 24 часа на устройство дел и отъезд из губернии.