Кирилл Соловьев – Союз 17 октября. Политический класс России. Взлет и падение (страница 16)

всеобщим выборам должно предшествовать обязательное всеобщее обучение. При условии забвения этого принципа у нас получилась такая картина: в Думу (имеется в виду Дума второго созыва. – К. С.) попали совершенно не те элементы, которые могут быть истинными выразителями населения.

По мнению Гучкова, лишь землевладельческая курия (то есть преимущественно помещики) способна к сознательному выбору, что и предопределяло значение, которое придавалось ее решению. Н. П. Шубинский в интервью «Голосу Москвы» в октябре 1907 года подчеркивал, что сложно было ожидать массового политического участия в стране, учитывая практически тотальную неграмотность населения. Этот факт следовало учитывать всем общественным силам. Конечно, со временем ситуация изменится. Он «видел с годами нарастание образованных классов, способных принять ближайшее участие в государственном устройстве русской жизни, и всегда примыкал к ним».

Имевшиеся ограничения избирательного права признавались вполне естественными, такое было не только в России. Октябристы приводили пример Великобритании, где в 1911 году лишь 7 млн человек (шестая часть населения Британских островов) имели право голоса (без учета жителей колоний, которые по численности в 55 раз превышали совокупное население Англии, Шотландии и Ирландии). В «Союзе 17 октября» считали, что излишняя демократизация избирательного права неминуемо снизила бы работоспособность представительных учреждений. В соответствии с усвоенным прагматизмом октябристы полагали, что введение конституционного режима в стране – не цель «договора», а лишь средство к ее достижению. Цель же – преобразование правового, социального, экономического уклада России. 5 ноября 1906 года П. С. Чистяков, комментируя деятельность Первой Думы, так определял задачи народного представительства: «Стране не нужны были митинги, не агитации она ждала. Ей нужно было дело, она желала творческой работы, а не революции».

Такая нацеленность на результат была несовместима с политическим догматизмом. Определяя свою тактическую линию, договариваясь о возможных союзах, октябристы исходили не из теоретически верных принципов, а из каждодневных задач законотворческой деятельности. По этой причине они были готовы идти на альянс с силами, с которыми не соглашались даже по принципиальным вопросам (например, с правыми).

Если в Думе и в стране снова поднимется штурм против тех прерогатив верховной власти, которые закреплены Основными законами, они (правомонархисты. – К. С.) найдут в нас союзников в отстаивании монархического начала, – объяснял А. И. Гучков однопартийцам 5 ноября 1906 года. – Во всех вопросах, касающихся нашего международного положения, нашего национального величия, тех мировых задач, которые стоят перед нами как великой нацией, мы в них найдем и чуткое понимание исторической миссии нашего отечества, и готовность идти на великие жертвы, – мы найдем это в них, а не в тех кругах, которые безнадежно пропитаны духом космополитизма и которые являются опорой наших радикальных партий.

«Договор» 17 октября 1905 года подразумевал двусторонние обязательства. В противном случае конструктивное взаимодействие с правительством было бы в принципе невозможным. Это позволяло октябристам предъявлять свои требования власти, критически оценивать ее решения. Они считали неприемлемым учреждение Государственного совета от 20 февраля 1906 года, которое предоставляло чрезвычайно широкие полномочия «звездной палате» и вместе с тем сохраняло ее архаичную структуру. Октябристы выступали за расширение бюджетных прав Думы, настаивали на том, чтобы представительные учреждения могли судить министров в случае серьезных должностных нарушений.

Особые требования предъявлялись Совету министров, который должен был напрямую взаимодействовать с депутатским корпусом. Октябристы подчеркивали особое положение представительных учреждений, которые ни в коей мере не подчинялись правительственным чиновникам. «Даже не становясь с правительством в определенную оппозицию, Дума не может никоим образом стать только тенью правительства – чем-то вроде его департамента», – писал Гучков. Законодательное представительство было вправе ожидать от своего основного «партнера» не указаний, а готовности к сотрудничеству. По этой причине «Союз 17 октября» желал видеть

правительство, однородное по своему составу, объединенное общностью целей и ответственное перед законом; [оно] должно положить в основание своих отношений к Государственной думе признание высокого авторитета народного представительства и обеспечение за ним в государственной жизни подобающего значения.

Эти требования были тем более естественны, что «договор» от 17 октября 1905 года представлял собой весьма зыбкий фундамент для дальнейшего развития России. Силы со всех сторон стремились сокрушить его. Конструктивное взаимодействие власти и общества было психологически неприемлемо как для леворадикальных партий, так и для значительной части русской бюрократии. Эти, казалось бы, противоборствующие стороны следовали общей логике и во многом походили друг на друга. Они вели дело к тотальному уничтожению противника, полагаясь на силу и не уважая правовые принципы.

Самовластие, любоначалие, презрение к чужим правам и законности крепко внедрилось во всех слоях русской бюрократии. Тем же духом самовластия и даже самодурства широко пропитано и русское общество сверху донизу. Замашки так называемых «борцов освободительного движения», достаточно всем нам известные, наглядно свидетельствуют, что они не уступают в отношении презрения к правам сограждан самым заскорузлым бюрократам, —

объяснял Ю. Н. Милютин 5 ноября 1906 года на общем собрании членов Санкт-Петербургского отдела «Союза 17 октября». По мнению оратора, решение этой проблемы заключалось в планомерной законотворческой деятельности наиболее склонных к ней политических партий, когда при разработке каждого нормативного акта во главу угла ставился бы правовой принцип. Результатом этого было бы постепенное перерождение и государства, и общества.

В противном случае Россия должна была погрузиться в неминуемый круговорот насилия, прообраз которого она видела в октябре – декабре 1905 года, собственно, когда и возник «Союз 17 октября». 25 октября 1905 года граф П. А. Гейден писал В. Я. Богучарскому:

Давно пора было вручить дело в руки сочувствующих свободе. Но, увы, мы далеки очень [от] свободы, так как все, что теперь происходит, – тот же произвол только с другой стороны. Правда, он вполне логично вытекает из прежней системы, которая без этого не рушилась бы. Но теперь пора бы людям спокойным подумать о том, что свобода не создается своеволием и что история нас, увы, учит, что реакция в умах возможна. А что же как не реакция появление так называемых черных сотен? Напрасно говорят, что это создание полиции, – это зерно реакции и зерно опасное.

Лишь каждодневная законотворческая деятельность представительных учреждений могла способствовать установлению подлинного конституционного режима. По словам графа Л. А. Камаровского, «конституции не водворяются силой, не даруются односторонне. Они приобретаются и усваиваются усилиями самого общества». Лишь благодаря им конституционная хартия может стать реально действующим документом. Это было в высшей степени важно для России, где представительный строй уживался с дореформенным бюрократическим укладом. На левом фланге «Союза 17 октября» на сей счет говорили: «Государственная дума – это конституционный островок в море бесправия. Страна лишена самых элементарных правовых гарантий». Соответственно представительные учреждения должны были планомерно налагать одно ограничение за другим на «свободолюбивое» правительство, предпочитавшее действовать в условиях исключительного положения.

То был единственный путь трансформации режима, так как он предполагал постепенную адаптацию власти к новым политическим реалиям. Осенью 1906 года А. И. Гучков объяснял своим сторонникам:

Если речь идет о взятии крепости бюрократического самовластия, то нужно помнить, что при настоящем соотношении сил штурмом ее не взять. Бюрократия крайним партиям не сдастся. Упразднение бюрократического строя и замена его конституционным под силу только просвещенным умеренно-прогрессивным элементам общества, их настойчивой созидательной работе. По мере поступательного движения эти элементы будут отвоевывать от бюрократии одну победу за другой и в конечном итоге расчистят свободный путь для безопасного перехода от анархического состояния государства к правовому порядку.

Историки порой спорят, были ли октябристы либералами. Это неверный вопрос. Как уже отмечалось выше, кто-то из октябристов был либералом, а кто-то – нет. «Союз 17 октября» складывался в нечто цельное в силу общности социального опыта, а не программных устремлений. В конце концов отдельно взятого человека сложно уместить в прокрустово ложе идеологии, в особенности если он октябрист. Он никогда туда не уместится. А партия – должна. Ей приходится своим избирателям, сторонникам предлагать программу, которая, конечно, может быть эклектичной. Однако в любом случае ясно, из каких идеологических «кубиков» она состоит, где ее «доминанта». Имея в виду это соображение, трудно интерпретировать «Союз 17 октября» иначе, как либеральную партию. Его программа предполагала распространение широких гражданских и политических свобод.