Кирилл Рябов – Пёс (страница 3)
По телевизору шло ток-шоу. Некий дед трахнул свою внучку, и она родила ребенка. Ведущий спрашивал, почему она не сделала аборт. Зрительный зал свистел и выл. Ведущий интересовался у деда, как он себя чувствует, будучи прадедом своего сына. Дед кричал, что это не его ребенок. Он все делал указательным пальцем. Зал взорвался от криков.
Бобровский сел на диван и отключился.
3
Минут через пять он очнулся. Ничего не изменилось. Телевизор продолжал транслировать безумие. Бобровский вернулся на кухню. Тесть сидел за столом и, шкрябая дном чашки по блюдцу, нервно крутил ее против часовой стрелки.
– Ну что? – спросил старик.
– Что?
Бобровский сел и медленно выпил свой остывший чай.
– Ты подумал, Алексей?
– Да.
Он подумал: «К чертовой матери вас всех!»
– И что ты скажешь?
– Ладно, я съеду, – сказал Бобровский. – Квартира, и правда, ваша. А Настя умерла.
– Ну вот и решили. – Тесть потер ладонями тощие коленки. – Хорошо.
Потом они некоторое время неловко молчали. Бобровский подумал: «Вот бы атомная бомба сейчас упала». Он даже посмотрел в окно, с некоторой надеждой. А тесть, выполнив миссию, похоже, не знал, что делать дальше. Он сопел, кряхтел, покашливал, почесывался, игрался с пустой чашкой, но не двигался с места. «Наверно, мы так можем просидеть хоть всю неделю, пока не умрем от обезвоживания», – подумал Бобровский.
– Какой сегодня день? – спросил он.
– Тридцать первое июля, вторник, – ответил тесть. – Фильм такой был.
– Какой? «Тридцать первое июля, вторник»? – спросил Бобровский.
– Нет. Просто «Тридцать первое июля», – ответил тесть.
– Про что?
– Фильм-то? Ой, я не помню. Что-то революционное. А почему ты спрашиваешь?
«Действительно, – подумал Бобровский. – Бред какой-то. При чем тут фильм? Сейчас важно другое».
– Когда съезжать? – спросил он.
Тесть посмотрел на часы, и Бобровскому стало не по себе. Он представил, что уже сегодня ночью может оказаться на вокзале. Куда еще можно пойти, он понятия не имел. Близких друзей у него не было. Да и не близких тоже. Бобровский вдруг отчетливо понял, что остался совсем один, никому не нужный. Но как так получилось?
– Недели тебе хватит, Алексей? Собраться, потом устроиться где-то.
– Не знаю, – ответил Бобровский. – Понятия не имею. Хватит или не хватит.
– Давай будем ориентироваться так: через неделю тебе надо будет уже куда-то переехать, – сказал тесть. – Мы тут ремонт хотели начать…
Он посмотрел наверх.
– Потолок побелить.
Затем посмотрел вниз.
– Линолеум постелить.
Огляделся.
– Обои поклеить.
– Вы же продавать собирались, – напомнил Бобровский.
– Конечно. Только после ремонта цена поднимется, сам понимаешь.
Тесть встал.
– Ну вот, значит, решили, неделя. Там и встретимся, да, Алексей?
Бобровский вышел вслед за ним в прихожую. Старик надел шляпу, посмотрел по сторонам, будто вспоминая, не забыл ли что-то важное.
– Ты не держи на меня зла, Алёша. Я не так уж много решал. Просто донес информацию, так сказать.
«Да, донес, не расплескал», – подумал Бобровский.
– Ну, я пойду, – сказал тесть. – Будь здоров, Алексей!
И ушел вниз по лестнице, по-стариковски громко шаркая.
Бобровский вернулся в комнату и попытался обдумать случившееся. Получалось плохо. Голова была пуста. В телевизоре какие-то люди швырялись друг в друга едой и громко матерились. Бобровский лег и закрыл глаза. Прислушался к себе. Ничего. Разве что сердце билось чуть быстрее обычного. Дыхание с хрипотцой от многочисленных дешевых сигарет. В животе странно булькало, наверно, оттого, что не ел уже несколько дней. И больше ничего.
Он открыл глаза и уставился в телевизор. Люди барахтались в еде. Бобровский переключил канал. На экране мужик лет сорока, в деловом костюме, стройный и загорелый, орал прямо в камеру: «Почему ты такой вялый неудачник? Где твоя сила? Встань, оторви зад от стула, встань в позу победителя. Скажи себе: „Я хочу, могу и сделаю!“» Бобровский медленно моргнул. Настя умерла неделю назад. А он даже не смог ни разу заплакать. Теперь ему говорят, чтобы уходил из квартиры, где прожил десять лет. А он не нашел в себе сил и желания схватить гадкого старика за шиворот и выкинуть за дверь. Хотя слезами ведь ничего не изменишь. А тесть бы все равно вернулся, и не один, а с тещей, тупым сыном и нарядом полиции.
«И что мне теперь делать?» – думал Бобровский.
Мужик в телевизоре улыбался и показывал большие пальцы. Это была реклама какого-то тренинга успешности. Мужик обещал изменить жизнь каждого, кто придет на его выступление.
– Билетов почти не осталось, – сказал он. – Не упусти свой шанс.
И подмигнул.
Бобровский выключил телевизор. Хотелось пить. Он вышел на кухню. Напился теплой воды из-под крана. Под окнами завопила сигнализация на одной из машин. На отливе по-прежнему сидел голубь и смотрел в окно. Бобровский постучал пальцем по стеклу. Но голубь не сдвинулся с места. «Подглядывает», – подумал Бобровский и заплакал.
4
Сигнализация верещала весь вечер, то завывая, как сирена реанимации, то крякая уткой, то выдавая музыкальные трели. Иногда на короткое время она замолкала, но почти сразу начинала орать снова.
Бобровский поплакал и почувствовал себя чуть лучше. Будто скинул несколько килограммов лишнего веса. Он попытался обдумать свое положение. Получалось плохо. Сигнализация отвлекала и раздражала.
«Мне сорок два года, – подумал Бобровский, – и я в глубокой жопе».
Больше ничего в голову не приходило. Из-за уличного воя у него ужасно ломило виски. Он порылся в аптечке, нашел цитрамон и проглотил сразу три таблетки. С улицы послышались крики, глухие удары, звон разбитого стекла. Сигнализация тут же замолчала. Бобровский выглянул в окно. Толстый мужик в шортах колошматил кувалдой старенькую красную «девятку». Он выбил все стекла, смял капот и теперь лупил по крыше, вбивая ее в салон. Бобровскому вдруг стало жалко эту машину. Как будто она была живая. И звала на помощь, вопя сигнализацией. Но пришел этот толстяк и убил ее.
Бобровский открыл окно, высунулся и крикнул:
– Эй!
Мужик опустил кувалду и вытер пот со лба.
– Я сейчас позову хозяина, – сказал Бобровский.
– Дурак, я и есть хозяин, – ответил толстяк и пошел прочь, волоча за собой кувалду.
Бобровский смотрел на раздолбанную машину. Он вспомнил, как пытался «бомбить» лет десять назад. Правда, у него была не красная «девятка», а старенький «Москвич-2141». Бледно-голубой, как детский ночной горшок. Бобровский купил его дешево у знакомого спившегося ветерана. Сначала дела шли неплохо. За пару недель Бобровский «отбомбил» потраченные деньги. Потом пошла чистая прибыль. Он поехал на рынок и купил себе хорошую кожаную куртку и ботинки. Пригласил в ресторан знакомую кассиршу из супермаркета. Они хорошо посидели, выпили белого вина. Бобровский заплатил музыкантам, и те сыграли песню Пугачевой «Позови меня с собой». Благодарная кассирша сделала Бобровскому минет в салоне «Москвича». Он тяжело дышал и думал, можно ли будет кончить в этот мокрый горячий рот без предупреждения. За окнами чернел осенний вечер. На лобовое стекло упал кленовый лист. Кассиршу дома ждали престарелые родители и двое детей от предыдущих браков. Бобровского – десятиметровая комната в заводском общежитии.
А потом удача от него отвернулась. Через несколько дней Бобровского избили трое абхазцев. Он сглупил, сунулся на их территорию у вокзала. Поколотили его не сильно. Все обошлось ушибами, фингалом под левым глазом и сломанным безымянным пальцем. Но с того момента начались проблемы. Машина стала барахлить. Сломался глушитель, потом полетело сцепление. Пришлось вкладывать сбережения в ремонт. Потом наступила зима, и клиентов поубавилось. Стояли ломоносные морозы. Люди без особой нужды старались не выходить на улицу. Бобровский и сам насквозь промерзал, разъезжая по городу в поисках пассажиров. Он заболел и слег с пневмонией. Две недели пролежал в больничной палате с облупившимся потолком и ужасной кормежкой. Соседи по палате без конца играли в шахматы, болтали о бабах и футболе. Стояла невыносимая скука. Незадолго до выписки Бобровского навестил приятель с завода, прессовщик по фамилии Марченко. Он был поддатый и принес с собой чекушку.
– Лёха, беда, – сказал Марченко. – Угнали твою «феррари».
– Как «угнали»? – спросил Бобровский. – Когда? Кто?
Больше всего его удивило, что эта колымага могла кому-то понадобиться.
– Откуда мне знать? – пожал плечами Марченко. – На днях стояла. А теперь не стоит. Давай по граммулечке, а?
Бобровский выпил пятьдесят и задремал. Его разбудили крики. Марченко сцепился с соседями по палате. Он с трудом стоял на ногах, но грозил пустой чекушкой.