Кирилл Партыка – Час, когда придет Зуев (страница 42)

— А раньше ты об этом не догадывался? — мягко перебила Надя и перевела разговор на другое.

— Помнишь, ты спрашивал, нет ли у меня сестры-пионервожатой? — сказала она. — Сестры нет, но я и правда из тех краев. Только потом уехала, так получилось…

Жила в городе, горло лечила, замуж никто не брал, потому что говорить могла только шепотом.

— Что с голосом случилось? — почти зло спросил Лобанов.

— Пела в самодеятельности. Перестаралась, голос сорвала. Но ничего, как видишь.

Институт закончила и замуж в конце концов попала.

Сергей опять грузно откинулся на тахту. …Ее семейная жизнь началась тогда, когда деньги перестали зарабатывать и принялись их «делать». Муж, бывший комсомольский функционер, с которым она познакомилась случайно перед самой защитой диплома, начинал с мелкой торговлишки, едва не вразнос, но вскоре раскрутился и выбился в люди. Без идеологических истерик поменяв казенный кабинет на офис коммерсанта, он в новой роли выглядел так, будто ему на роду было написано заправлять циркуляцией вагонов с импортным барахлом и «ножками Буша». При этом бывший комсомолец не разжирел, не ударился в купеческие излишества, а к бизнесу своему относился хоть и с обаятельной долей иронии, но без дураков.

Надю не удивляло, когда он глубокой ночью, лежа в постели и мешая ей спать, на приличном английском переговаривался по телефону с противоположным полушарием, причем, судя по знакомым Наде английским числительным, речь шла о каких-то астрономических количествах, хотя она и не понимала — чего.

Комсомольское обаяние мужа помогало ему ладить не только с женой, но и с партнерами, жульничал он принципиально по минимуму, насколько позволял тотальный беспредел постсовкового капитализма.

Приходилось, естественно, сплошь и рядом давать на лапу, но и тут Надин комсомолец проявлял такую осторожность и элегантность, что взятки те, в случае чего, не всякий прокурор и признал бы за таковые.

Возникали, правда, время от времени какие-то смутные заморочки с крутым рэкетом — на «вшивоту» муж давно не обращал внимания, — но в эти проблемы Надю не посвящали, тем более что уголовников она боялась до обморока.

Муж купил две квартиры в многоэтажном доме — одна над другой — соединил их лестницей через прорубленный потолок, получившиеся апартаменты оградил от внешних посягательств решетками, пуленепробиваемыми стеклами и стальными дверями, обставил с изящной простотой, стоившей многих тысяч «баксов», и они зажили жизнью, которая Наде не переставала казаться сном.

Муж относился к ней хорошо. Он не просто не жалел для нее денег, но и старался оберегать от своих «производственных» треволнений, строжил неуклюжих от избытка здоровья бодигардов, отравлявших Наде жизнь вечным топтанием за спиной.

Когда Надя скучала, у них собирались гости. Обаятельный комсомолец-бизнесмен вел дружбу не только с чиновниками и дельцами, интересующимися исключительно курсом доллара, выпивкой и содержимым дамских декольте. На этих вечеринках Надя познакомилась с актерами местных театров, собкором центральной газеты, подавшимся в коммерцию бывшим дирижером симфонического оркестра…

И все-таки Надя никак не могла свыкнуться с ролью «новой русской». Она редко пользовалась японской малолитражкой, подаренной мужем, боясь городских улиц, забитых иномарками под управлением пьяноватых молодых людей с жадными глазами, сквозь которые просвечивала задняя стенка черепа; любила прогуливаться в дичающем городском парке, проклиная неотступно крадущихся следом телохранителей; самозабвенно торговалась с многоречивым кавказцем из-за килограмма яблок на городском рынке, а порой просто ходила в кино на какую-нибудь непритязательную отечественную комедию или мелодраму, хотя дома пылились два видеокомбайна.

Но наибольшее наслаждение Надя испытывала тогда, когда ей удавалось, объегорив телохранителей, вырваться из-под их опеки и погулять «на воле» или закатиться к кому-нибудь из старых институтских подруг. Те в первые полгода Надиного негаданного просперити поглядывали на нее искоса, но видя, что их Надюха не обвешивается бриллиантами и по-прежнему с аппетитом ест селедку с картошкой, смирились, хоть она и чувствовала, что многое ушло из их дружбы и этого никогда уже не вернуть.

Муж доходил порой до крика, увещевая супругу отказаться от легкомысленных прогулок «без прикрытия». Она то отшучивалась, то злилась, а один раз даже расплакалась.

— Я что, в тюрьме сижу? Из тюрьмы и то условно выпускают.

Он нежно обнял ее.

— Была ты у меня деревнюшкой, такой и осталась. Мотя Хряпкина с общежития. Что мне, жалко, что ли? Но ты пойми, это опасно. Платить, конечно, приходится, но всякой сволочи, которая всю жизнь с «малины» на тюрягу и обратно, не платил и не буду. На меня они в открытую не попрут, уже пробовали. Но не дай Бог тебе им подставиться. Я заплачу, сколько попросят, хоть все отдам. Но я эту мразь знаю.

Они тебя мне без порчи не вернут. Тогда мне придется их всех убить, а я этого не люблю. Я хочу делом заниматься.

Надя в тот раз долго просидела, уткнувшись лицом в его колени, чувствуя, как ласковые ладони гладят ее по волосам… Но прогулок своих не прекратила.

Мужнины враги и конкуренты так никогда и не воспользовались ее беспечностью…

Однажды, промаявшись в одиночестве почти две недели — комсомолец-бизнесмен упорхнул по делам в Западное полушарие — Надя отправилась по магазинам и, почти машинально, в очередной раз сбросив с хвоста охрану, забрела в кафе-мороженое.

Она могла пообедать в японском ресторане, в двух кварталах от этой забегаловки.

Сказать по правде, ей вообще не хотелось есть.

Но она вошла и прямо за дверью нос к носу столкнулась с Наташкой, бывшей сокурсницей, которая сразу после защиты диплома вышла замуж за лейтенанта, выпускника военного училища, и укатила с ним за тридевять земель. С тех пор о ней не было ни слуху, ни духу, поэтому совершенно невозможно оказалось расстаться, ограничившись приветственными восклицаниями и дежурным: как-дела-нормально…

За столиком кафе часы полетели, как минуты. Выяснилось, что Наташка со своим благоверным здесь, в городе, проездом, на пути к новому месту службы супруга, это уже третий их переезд и через два дня они опять отбывают далеко и надолго.

Надя о себе говорила мало и не решилась пригласить «перелетную» подругу в свои двухэтажные хоромы с охраной у дверей. Кончилось тем, что они поймали «рысака» и поехали на другой конец города, где Наташка со служивым супругом и двумя отпрысками временно обосновалась у своих родителей.

В гостях все было замечательно: и чай с домашним вареньем, и приветливые старики, и смешные малыши, мальчик и девочка, одинаково беленькие и мелко-кудрявые, как барашки. Жаль, Наташкин муж пропадал где-то в штабе округа.

Надя не заметила, как за окнами стемнело. А когда зажгли свет, забеспокоилась: потерявшая ее охрана определенно стояла на ушах. Телефона у Наташкиных родителей не оказалось. «Ну и пусть побесятся, — злорадно решила Надя. — Как обрыдли!» — Не спеши, Гена вернется — проводит, — через каждые десять минут повторяла Наталья.

Но когда радио объявило двадцать три часа, а долгожданный Гена так и не появился, Надя засобиралась. От сопровождающих она наотрез отказалась. Не маленькая, не заблудится.

— Деньги на тачку есть? — поинтересовалась Наташка. — Ну, тогда доберешься.

Расцеловавшись с подругой и раскланявшись с приветливыми стариками, Надя вышла на улицу. «Хрущевские» пятиэтажки и новые высотные дома окраинного микрорайона дружно блестели разноцветными окнами, но улицы словно вымерли, по ним с шелестом проносились лишь редкие автомобили, слепя глаза блеском фар. Этот район слыл в городе бандитским, а потому с наступлением темноты обыватели предпочитали отсиживаться по домам.

Надя полчаса безрезультатно прождала автобуса на пустынной остановке. На крыше навеса погромыхивал под ветром лист оторвавшейся жести. Одинокий бродячий пес рылся в кучах мусора, наваленных за день рядом с урной. Под фонарями клубилась мошкара, от чего казалось, что лампы затянуты паутиной.

Зябко ежась, Надя кляла свое легкомыслие и напускную храбрость, когда два ослепительно сверкающих глаза почти бесшумно вынырнули из-за поворота, уперлись прямо в нее, угрожающе надвинулись и под скрип тормозов замерли рядом.

Она не рассмотрела ни машину, ни того, кто высунулся из ее правого переднего окна. Но голос показался Наде дружелюбным:

— Девушка, вам куда? Садитесь, дорого не возьмем.

Надя раздумывала лишь секунду, а потом нырнула в предупредительно распахнутую дверцу.

В кабине мужчин оказалось трое, и здесь остро пахло перегаром. Но обстановку Надежда Андреевна оценила слишком поздно, когда авто уже рвануло с места. В темноте она так и не сумела рассмотреть подобравших ее доброхотов, за что впоследствии выслушала немало упреков от следователя.

Джентльмены солгали, что дорого не возьмут. Обжигаясь взглядом о ледяное лезвие ножа, Надя отдала им все золото и деньги, что были при ней, приговаривая, как заводная:

— Остановите возле того столба, я выйду… Я никому… честное слово!

Наездники всхохатывали: покатаемся! Надя вдруг поняла, что живая домой не вернется.

Когда машина выскочила на загородную трассу, Надя попыталась выпрыгнуть на ходу.