Кирилл Луковкин – Про чтение. Часть 1. Основы (страница 23)

Дэниел Киз — «Цветы для Элджернона» (1966)

В случае с романом Киза «Цветы для Элджернона», пожалуй, можно уверенно заявить: локомотивом произведения стала мощная фантастическая идея, наглядно иллюстрирующая, что происходит с человеком в обществе, если он вдруг проявляет незаурядные способности и талант. Идея проста до неприличия. Поразительно, что до Киза никто особенно не задумывался о подобных вещах, и тем более забавно, что Киза нельзя отнести строго к писателям-фантастам, хотя данный роман является стопроцентной «гуманитарной» фантастикой по типу прозы Брэдбери или Саймака.

Тем не менее, Киз написал в 1959 году рассказ, который чуть позже вырос в полноценный роман и роман этот произвел удивительный эффект на читающую публику, мгновенно став популярным. «Цветы для Элджернона» — это история Чарли Гордона, идиота, который согласился поучаствовать в эксперименте по улучшению интеллекта и постепенно стал нормальным человеком, но на этом его превращение не ограничилось. Его разум пробудился, разогрелся, но не включился и на половину мощности, на которую был способен… Гордон становится умнее с каждым днем.

Действительно, простая и элегантная идея. Влекущая за собой целый ураган событий в жизни Чарли. Добрый, общительный, безобидный мойщик полов жил в своем уютном мирке и полагал, что его окружают друзья. Но многий ум приносит печаль и понимание обратного: горькая истина о положении вещей наконец достигает разума Гордона.

Роман прекрасно обнажает все пороки человеческого общества, которое по своему социальному развитию недалеко ушло от стада обезьян. Это социальная иерархия, неприятие всего чужого, нестандартного, агрессия перед соперником, эгоизм и масса других отвратительных вещей, которые мы можем наблюдать в повседневной жизни и который несчастный Чарли испытывал на себе всегда. Но трагедия даже не в этом — в конце концов, все мы страдаем такими пороками. Основной конфликт заключается в смене ролей: выясняется, что общество не готово смириться с эволюцией отдельно взятого человека. Как смеет идиот превращаться в гения? Кто дал ему такое право? А кто давал право решать его судьбу тем людям, что окружали его раньше, кто?

Когда друзья оказываются лицемерными ничтожествами, начальник — циничным негодяем, единственная неравнодушная девушка хочет всего лишь сыграть свою социальную роль, и даже ученые, оказавшие помощь — всего лишь пытливыми экспериментаторами, которым, по сути, плевать на жизнь подопытного, мир выворачивается наизнанку. Мир людей — мир лжи. Бесконечного вранья другим и самим себе. Мир лицемерия, фальши, обитель несчастных, заблудившихся, злобных существ. И ты — такой же. Только умнее.

Перепрыгнув в другую систему координат, сменив полярность интеллекта с минуса на плюс, Чарли оказался на том же положении — одиночка, вынесенный за скобки общества. Только если раньше он копошился в грязи, подобно насекомому, то после эксперимента взлетает в стратосферу, недосягаемую ни для одного человека. Тотально один.

Сюжет романа напоминает движение маятника — сильный импульс в одну сторону, достижение крайнего положения, а затем — движения назад. Киз поступил очень мудро, логически развив идею обретения разумности не как конечного, а как обратимого процесса. И градус трагизма усиливается, нагнетается с каждой строчкой.

Человек может быть глупым или умным. Но парадокс заключается в том, что мерило человечности — вовсе не интеллект. Киз изящно указывает нам на последний, поистине гуманистичный поступок несчастного (а может счастливого?) Чарли по отношению к его «коллеге», подопытному мышонку Элджернону. Оставить цветы на могиле маленького существа, проявить заботу о ком-то способен только настоящий Человек.

Это история о настоящем Человеке, которого звали Чарли Гордон.

Сэмюэл Дилени — «Вавилон-17» (1966)

Всегда важен культурный контекст. Потому что он — аранжировка для любого произведения искусства, для любого значительного высказывания независимо от формы и содержания. Бэкграунд всегда определял кинетическую энергию «выстреливаемого» культурного снаряда, так было и есть всегда. Например, культура милитаризма никогда не будет популярна, если в обществе царит покой и достаток. И наоборот: во время гражданской войны никто просто не поймет пацифиста с его миролюбивыми высказываниями. Все взаимосвязано.

Понятно, что такое правило работает и в литературе. В фантастике особенно.

Вот бэкграунд Америки второй половины 60-х годов 20-го века: биполярный, чудесно уравновешенный мир, ядерный паритет, технологии развиваются семимильными шагами, очарование научными открытиями и дальними горизонтами еще не прошло, но чуть притупилось, все больше проблем появляется в сфере общественного, человеческие ценности ржавеют, консерватизм трещит по швам, слышен молодой голос нового поколения миролюбов с длинными волосами, США лезет во Вьетнам… В культурной среде активно обсуждаются прогрессивные идеи. В фантастике постепенно происходит смещение с твердой, увлеченной техническим могуществом, фантастики в русло гуманитарной, где в центре любых умозрительных экспериментов находится человек, общество, культура, цивилизация.

В то время как большинство авторов третьей волны принялось за азартное смешение жанров, освоение пограничных жанров вроде постапокалипсиса или технотриллера, некоторые единицы пошли по особому, очень извилистому пути, выделяясь даже среди своих собратьев.

Таковы, например, творческие поиски Филипа Дика, и таков писательский путь Сэмюэля Дилени, о книге которого и идет речь.

Здесь опять важен контекст, поскольку идея, пришедшая в голову к Делини, могла бы родиться только у человека совершенно особого типа развития и склада ума, из особой культурной среды. Эта среда — мультикультурализм Нью-Йорка, наложенный на расовую принадлежность автора и его ориентацию, что сделало Дилени особенным в квадрате. О чем мог бы написать фантаст, живущий в Гарлеме, в Нью-Йорке и наблюдающий всю социальную изнанку американского общества благополучия?

И Дилени пишет о языке. Автора посещает ошеломительная, но не такая уж новая, и очевидная с библейских времен идея, что мир есть Слово. В буквальном смысле, человеческий мир, наша цивилизация, наше мировоззрение, наша культура определяется тем языком, на которым мы общаемся. Язык дает нам картину мира, его границы, язык наделяет нас когнитивными возможностями. Язык — это мощная линза, работающая в обе стороны, тот фильтр, через который мы постигаем вселенную.

Во французском языке нет слова «теплый», есть только «холодный» и «горячий».

В языке американских индейцев нет числительных, за исключением некоторых племен, где числом могли называться только одушевленные существа.

В венгерском все одушевленные существа имеют средний род.

В языке эскимосов есть масса обозначений снега. Хоть это и стало трюизмом в связи с лингвистической теорией относительности и теориями Сепира — Уорфа, это факт.

И Делини, очарованный столь элегантной идеей, пишет историю о далеком будущем, где человечество расселилось среди звезд, поделено на два враждующих лагеря (помним о контексте времени!), и вот, в ходе противостояния, специалистами обнаруживается некий мета-язык, с очень мощной смысловой нагрузкой, названный «Вавилон-17». Для его расшифровки привлекают поэта и криптографа Ридру Вонг, ведь язык может быть потенциально опасным.

Стартовавший, как лихо закрученная шпионская авантюра, «Вавилон-17» распахнул обширное поле для экспериментов, возможно, неожиданное для самого автора. Потому что конфликт очень быстро выходит из узких рамок войны и шпионажа, и затрагивает глубинные, фундаментальные слои человеческого существования. В странноватом, предвосхищающем атмосферу киберпанка, будущем, где процветает косметическая хирургия, где люди могут менять свою внешность по любому капризу, иметь вместо кожи чешую или петушиные шпоры на запястьях и лодыжках, в мире, где одна из враждующих фракций выращивает искусственных совершенных убийц, вопрос о самосознании человека, о его положении в обществе, о его памяти, его индивидуальности, суверенитете его разума стоит как нигде остро.

Действительно, основы мира и основы самой личности пошатнулись; реальность мира, его незыблемость теперь под сомнением, ведь неизвестно, насколько они правдивы — не в материальном, а в смысловом (!) контексте. То есть — правильно ли мир понят. Тот ли это язык, который мы понимаем? Те ли слова, которые говорит нам мир или может быть реальность хотела сказать нам нечто другое? Быть может мир сказал одно, а мы услышали то, что хотели бы услышать, или то, что смогли в силу нашего языка, ведь общеизвестно, что даже одно ударение может совершенно поменять смысл слова! И надо ли напоминать, что неправильно понятое послание может быть понято диаметрально противоположно? Предложение о мире может быть понято как объявление войны.

Ошеломленная такой иллюзорностью мира, Ридра Вонг скатывается в кроличью нору сомнений и спираль сюжета выбрасывает героев к источнику, открывая правду о происходящем. Вдвойне поразительно, что основная загадка кроется не в материальном мире, не в физических парадоксах, а всего лишь в языке — в символах, в информации!