Кирилл Кириллов – Земля ягуара (страница 54)

Сабля плашмя опустилась на плечо, чуть не вбив Мирослава в землю. Зубы свело от накатившей боли. Почти не глядя, воин выбросил вверх руки. Конец палки, распустившейся острой щепой, ткнулся детине под подбородок, разрывая кожу и выворачивая голову. Тот отпрыгнул. И утерся, размазывая кровавые узоры по бороде и скулам.

Что-то шевельнуло волосы русского воина и глухо бухнуло в соседнее дерево. Мирослав втянул голову в плечи и бросился за ствол от греха. Детина, неожиданно выросший рядом, навалился сверху, стараясь подмять, переломать хребет. Ноздри забило тяжелым духом мокрой псины. Блеснула в траве отброшенная сабля, острие ножа уперлось Мирославу почти в зрачок. Перехватив руку врага, Мирослав скрутил ее вниз и дернулся назад, всеми силами стараясь избежать встречи с ножом. Лезвие со скрипом проехалось по животу, взрезая кожу и щекоча мышцы, сведенные ожиданием боли. Монгол не смог ударить сильно.

Русич махнул локтем навстречу гриве черных волос. Он почувствовал, как ломаются хрящи широкого носа, как разлетается каплями кровь, и ударил еще раз. Гигант взревел, выронил нож и облапил Мирослава смертоносным медвежьим объятием. Почувствовав горячее дыхание на шее, тот откинул голову назад и опять ударил локтем. Хватка ослабла. Опершись о могучую грудь шатающегося великана, русич оттолкнулся, взвился в воздух, развернулся на лету и приземлился лицом к врагу. Толкнувшись с обеих ног, он снова взлетел и обрушил на его голову костистый кулак, собрав в нем весь свой немалый вес.

Гигант содрогнулся. По его телу прошла ударная волна, перетряхивая внутренности и в брызги разнося мозг о внутренние стенки черепа. Он зашатался и стал медленно оседать. Мирослав подобрался для нового прыжка, но понял, что больше не потребуется. Глаза противника закатились, плечи обмякли, и он упал, вздымая тучи мусора и пыли. Воин склонился над поверженным врагом, чтобы выяснить наконец, кто ведет за ними такую долгую охоту.

В землю возле самой ноги Мирослава воткнулась арбалетная стрела. Мирослав подхватил рукоять сабли и рванулся в сторону.

С откоса, почти не поднимая пыли и не страгивая с места мелких камней, спустился человек, до горла закутанный в черный плащ. Не подняв ни единого фонтанчика брызг, пересек ручей. Оскальзываясь мокрыми подошвами сапог, выбрался на другой берег и присел над лежащим. Замер, прислушиваясь и приглядываясь к окрестным кустам. Не заметив никакого движения, отложил в сторону взведенный арбалет с примотанной к пятке подзорной трубой и склонился над телом. Положил руку на шею, ловя пальцами ниточку пульса, оттянул вниз веко, прислушался к прерывистому, поверхностному дыханию.

Лицо человека в наглухо запахнутом плаще затвердело в профиль патриция на римской монете. Вытянув из-за пазухи стилет, он чуть повернул подбородок лежащего в сторону. Наискось, чтоб не попасть в артерию, молниеносно воткнул его раненому в шею. Придержал дернувшуюся голову и бережно, как новорожденного ребенка, уложил ее на траву. Поднялся на ноги, постоял несколько секунд, едва заметно шевеля губами. Еще раз взглянул на убитого и, коротко кивнув головой, скрылся в лесу.

Испанцы входили в столицу Талашкалы как победители, под рев труб и барабанный бой, с гордо поднятыми головами и взглядами, устремленными на полотнище флага, развевающееся впереди колонны. Даже раненые и больные приободрились.

Улицы города были полны народа. Балконы и террасы ломились от множества ликующих женщин и детей. Местные жители украшали солдат и капитанов цветами, бросали лепестки под ноги гарцующим коням.

Впереди гордо выступали Кортес, ведущий свою лошадь в поводу, и старый Шикотенкатль в парадных одеждах. Их сопровождали несколько солдат и десяток телохранителей из охраны верховного касика. Следом отдельной группкой семенили послы Мотекусомы. Кортес пригласил их с собой, дабы они сами убедились в чистоте намерений талашкаланцев, и пообещал самому говорливому, что никто не посмеет их тронуть. Но послов это не очень успокоило. Они то и дело озирались и втягивали головы в плечи.

Ромка шагал впереди своих меченосцев, впервые за долгие дни пребывая в прекрасном расположении духа. Не было повода опасаться за свою жизнь. На завтрак он съел курицу и запил это дело глотком местного вина. Вот только где Мирослав?

Он отсутствовал уже три дня, и никто в лагере понятия не имел, куда он девался. Молодой человек не опасался за жизнь своего спутника. Должно произойти что-то невообразимое, чтобы Мирослав сгинул. Но куда он запропастился, как продолжать без него свое многотрудное дело?

На главной площади собралась толпа. Люди жались к стенам, оставляя середину гостям и великим касикам, прибывшим со всех концов страны, которые вышли на площадь единой пестрой группой и склонились пред Кортесом.

Колонна остановилась перед правителями.

Старик Шикотенкатль подошел к ним и заговорил:

– Малинче! – так все индейцы теперь звали Кортеса, поскольку его всегда сопровождала Марина, которую они прозвали Малинчин. – Много раз просили мы у тебя прощения за содеянное и объяснили тебе, почему так поступали. Знай мы тебя так, как теперь знаем, мы поспешили бы тебе навстречу к самому берегу моря. Теперь же, когда ты простил нас, мы пришли к тебе, чтоб вместе с тобой направиться в нашу Талашкалу. Оставь же все свои дела, иди с нами! Ведь мы очень боимся, как бы мешики не нашептали тебе всякой скверны. Не верь им, а верь нам!

– Мы почитаем талашкаланцев отважным прямым народом, – ответил Кортес. – И не прибыли в столицу не по наущению мешиков, а лишь потому, что не имели людей для переноса нашего скарба.

– Из-за таких пустяков ты не мог нас посетить! И что же ты нам раньше не сказал об этом! – Лицо старика просветлело, касики за его спиной и люди у стен криками выразили свою поддержку.

Ромка понимал, что весь этот спектакль заранее придуман и даже отрепетирован, но все равно поразился искренности и теплоте, прозвучавшей в словах касика. Похоже, он так ненавидит мешиков, что, несмотря на былые распри, готов по-братски принять любого, кто может побить их.

После обмена любезностями старый Шикотенкатль пригласил Кортеса и его обычную свиту в крепко охраняемый дворец. Ромка во все глаза пялился на тщательно пригнанные стыки, на колонны, на золотые подсвечники тончайшей работы. Он поневоле сравнивал их с каменными наконечниками копий охраны и их тряпичными панцирями и думал, что все это великолепие создали совсем другие люди, а не теперешние дремучие людоеды.

Старый Шикотенкатль от имени всех касиков попросил Кортеса принять подарок и положил на разостланную циновку пять или шесть кусочков золота, несколько цветных камней и кусков полотна.

– Знаю, Малинче, что наша нищета несет тебе мало радости, но все ведь у нас отняли коварные мешики, – говорил он. – Смотри не на цену подарка, а на сердце дарящего.

– Эти приношения нам дороже целой горы золота, ибо сделаны от чистого сердца, – ответил Кортес.

– Малинче! – продолжал старик. – Чтобы окончательно уверить тебя в нашей дружбе, прими еще один дар. Мы решили отдать наших дочерей, чтоб они были вашими женами и чтоб у нас с вами выросло общее потомство. Мы хотим слиться со столь храбрыми и добрыми людьми. У меня самого красивая дочь, ее я предназначаю тебе.

Другие касики закивали и заговорили все разом. Щеки Марины, которая снова стала держаться рядом с Кортесом, расцвели пунцовыми цветами.

Кортес поблагодарил за высокую честь. Кто-то хлопнул в ладоши, и в комнату вошли пять богато одетых девушек. У испанцев перехватило дыхание. Здешние женщины, как правило, были низкорослые и ширококостные, эти же – высокие, тонкие в кости. Прекрасная кожа светились. Своей красотой они могли соперничать с изображениями на картинах итальянских мастеров и даже с Мариной.

А та, играя румянцем на нежных скулах, переводила речи Кортеса о том, что всей Талашкале придется отказаться от идолов и восславить истинного бога. Туземцы вскоре поймут всю выгоду такой замены, ибо бог даст им здоровье и удачу, а полям – хорошую погоду и урожай. Их же проклятые идолы – лишь дьяволы. Они не могут дать, а только отнять, не спасти, но погубить.

– Малинче, – покачал головой Шикотенкатль. – Все это мы уже слышали от тебя и охотно верим, что ваш бог и его мать – благие и добрые. Но не забудь, что мы совсем недавно узнали о них. Если из любви к вам мы, старики, вдруг примем ваши обычаи, то что скажут наши молодые, особенно воины? Да и жрецы грозят, что нас постигнут голод, мор и военные бедствия!

Лицо Кортеса вспыхнуло.

Падре Ольмедо придвинулся к капитан-генералу и зашептал ему на ухо:

– По столь откровенному и бесстрашному ответу ясно, что всякие настояния пока напрасны. Они предпочтут смерть отказу от идолов. Да и негоже силой привлекать к христианству. К тому же люди должны иметь хоть кое-какие предварительные сведения о нашей святой вере.

– Хорошо, – дернул плечом Кортес. – Переведите им, чтобы одна из пирамид была очищена от идолов и вновь побелена, дабы мы могли превратить ее в христианский храм. Скажи ему, что мы в Талашкале часто натыкаемся на строения вроде клеток. В них сидят мужчины, женщины и дети, которых, как мы узнали, откармливают для жертвенного заклания. Когда мы разрушаем эти стойла и освобождаем несчастных, они боятся отойти от нас хотя бы на шаг. Пока мы рядом, их не трогают, но стоит нам отвернуться, как все идет по-прежнему. Жестокости творятся повсюду.