Кирилл Кириллов – Земля Великого змея (страница 67)

В самом центре образовавшегося в лагере плаца установили набитый землей ящик, в который воткнули флагшток. Обложили его для устойчивости камнями и под барабанный бой подняли знамя конкисты. Вопреки ожиданиям, Кортес не произнес по этому случаю обычной своей зажигательной речи, чем немало смутил боевой дух солдат. Более того, в эти дни он даже почти не показывался из своей хижины и не допускал туда никого, кроме доньи Марины. Иногда к нему заходили ординарцы, но о чем говорили и какие распоряжения отдавал капитан-генерал, они предпочитали не распространяться. Лагерь замер в томительном ожидании.

Ромкино дежурство выпало на вторую часть ночи и раннее утро. Спать хотелось неимоверно, а до смены было еще больше часа.

— Может, еще один обход сделать? — сладко потянувшись, спросил он Мирослава, задумчиво грызущего рядом тонкую былинку.

— О, смотри, Марина, — обрадовался Ромка, завидя тонкий силуэт, появляющийся в дверях хижины.

— Марина, да, — напрягся Мирослав, перекусывая травинку и выщелкивая ее в темноту. — Я как раз о ней с тобой поговорить хотел…

— И я хотел, — обрадовался Ромка. — Да… Даже не знаю… — Он-таки решил поделиться сердечным томлением со старшим товарищем. — Какое-то вот такое чувство возникает, как ее завижу…

— Чувство? — Голос Мирослава сделался суше, сдержанней.

— Ну да, такое… Прямо схватил бы да побежал… — Ромка с трудом подыскивал слова.

— Не пара она тебе, — прокаркал Мирослав.

— От чего ж не пара? — вскинулся Ромка. — Я, конечно, не Кортес, но по знатности рода его, пожалуй, и превосхожу. И подвигов на моем счету немало, и моложе я…

Мирослав задумчиво потер подбородок. Ромка был прав: если он вступит в спор с Кортесом за эту женщину, то шансы у него есть, в отличие от самого Мирослава — бродяги без роду и племени. Зачем он такой заморской принцессе, внимания которой добиваются знатные? А может, и правда воспользоваться давешним ее предложением? Умыкнуть, и направиться в лес, и зажить там в шалаше, как в раю? Или подчинить племя какое-нибудь, чтоб она чувствовала себя царицей при новом Мономахе?[84]

Правда, искать ее будут. Кортес уж точно, ну так на то он и воин, чтоб защищать свою женщину; и капитан-генерал не бессмертный. А если Ромка? С него станется, но что делать прикажете? Убивать?! Он сам удивился тому, как такая мысль вообще могла прийти на ум.

— Не надо бы тебе с этим связываться, — пробормотал Мирослав.

— Чего это не надо? Тебе можно, значит, а мне нет?! Это уж, извини-подвинься, кто смел, тот и съел. Да и вообще, я ж понимаю, как оно у вас, не маленький. Но ты не в открытую все делаешь, а как тать ночной. Да только и так все понимают. А Кортес — мой боевой товарищ, а ты позоришь его перед всем лагерем…

Мирослав сгреб Ромку за воротник и притянул к себе:

— Ты, юнец, говори, да не заговаривайся, с Мариной у меня…

— Да что у тебя с Мариной? — Ромка сорвал пальцы Мирослава с ворота. — Знаешь же, что она все равно останется с капитан-генералом, и продолжаешь.

— Может, и с капитан-генералом, а может… — Мирослав снова сдавил Ромкину шею, — и вообще, не о том я хотел сказать.

— А о чем? — спросил Ромка, снова отрывая пальцы Мирослава от своего воротника и нависая над ним разъяренным кречетом.

— Лазутчик у нас в лагере, — чуть оттолкнул его Мирослав. — Причем не просто шпионит, а Кортеса твоего уже несколько раз убить пытался. То яду подольет, то еще что.

— И ты думаешь, что Марина это?

— Не думаю, но опасаюсь. А кто еще? Вокруг Кортеса людей немного. Только сеньоры капитаны с тобой вместе да Марина. Кто из них? Ты, Альварадо, Олид смерти Кортесу желают? Смешно. Марина? Да, ее специально с тем заданием подослали когда-то, но она призналась во всем, раскаялась — и сколько сделала всего? Да и начались те покушения уже после того, как Марина… Ну, понял, короче.

— А ты за ней внимательно следил? Заметил что-нибудь?

— В том и дело, что нет. Я как-то обшарил ее комнату, обнюхал даже. Нет при ней ни склянок с ядом, ни кинжала даже завалящего.

— Беззащитная она совсем. — Ромка вздохнул с какой-то грустной нежностью.

— Женщины, они того, беззащитными не бывают. Только оружие у них свое. Но это ладно, а раз так, тогда разговор другой, конечно. Тогда… Появляется у меня подозрение одно, — протянул Мирослав. — Чу, палят вроде?

Ромка прислушался. Часовые на соседнем посту тоже засуетились.

— Точно, стрельба у баррикад. Да какая! Аркебузы, как сороки, тарахтят, да пушки вон копытами четырех всадников[85] громыхают.

— Эк завернул. Вирши б тебе слагать, — ответил Мирослав, и Ромка не понял, чего было больше в голосе воина — уважения или насмешки.

— Да ну тебя, — отмахнулся молодой человек. — Пойду дону Франсиско доложу, он сегодня старший по караулу. Погоди. Стихло вроде?

— Стихло, — ответил Мирослав. — Быстро слишком. Не к добру.

— Не к добру, — согласился Ромка. — Лагерь поднимать надо. — Толкнувшись руками, он на заду соскользнул на утоптанную землю.

Навстречу ему уже бежал Франсиско де Луго:

— Дон Рамон, что стряслось?!

— Стрельба на дамбе. Ураганная. Началась минуты две как, минуты полторы назад закончилась, будто и не было, — отрапортовал молодой человек. — Наших кончили всех либо в бегство обратили.

— Поднимайте вашу роту, а я проверю, как готовятся кабальерос, — делово распорядился дон Франсиско и, развернувшись, зашагал в сторону коновязей.

Ромкины солдаты уже спешили по своим местам, поправляя ремешки морионов, — по приказу Кортеса все спали, не раздеваясь и не снимая доспехов. Артиллеристы, хрипя и ругаясь, протащили деревянный ящик с каменными ядрами. Аркебузиры уже стояли по местам и размахивали фитилями, раздувая на их концах маленькие огоньки. Их движение создавало иллюзию огненных кругов, из которых на Ромку неприязненно глянул утренний мрак. Молодой человек украдкой перекрестился и побежал на свое место. Для меченосцев площадок не делали, поэтому им пришлось располагаться наверху, за маленькой земляной насыпью, надеясь больше на крепость своих щитов и шлемов.

Где-то далеко вновь застучали ружья. Над озером поплыли хлесткие звуки выстрелов, многократно усиленные эхом. Стихли, словно ножом отрезанные. Рявкнула где-то корабельная пушка. Опять все стихло. Да что у них там происходит-то?! Вдалеке послышались крики и свистки мешикских касиков. Снова стрельба. Звенящая тишина, нарушаемая лишь тревожными всхрапываниями лошадей да треском факелов, воткнутых прямо между крепящих вал досок. Орудийный залп. Еще один, откуда-то справа, наверное с бригантин, атакующих лодки. Снова все смолкло.

Не в силах выносить гнета тишины, один солдат стал напевать под нос фривольную портовую песню. Кто-то из соратников звонко шлепнул его перчаткой по шлему, и песня оборвалась на полуслове. Ромке показалось, что из камышей доносится скрип уключин, но он оборвал себя, вспомнив, что мешики уключинами не пользуются. Неужели он спутал их с криком ночной птицы?

Точно — птицы. Крики вспугнутой стаи. Рядом совсем. Одиночные выстрелы, вопли, шум свалки, в которой уже и не разобрать, кто кого. Снова тишина. Ромке захотелось выхватить меч и соскользнуть в надвигающийся с воды утренний туман, чтобы уже наконец встретиться с врагом. Вдруг из клубящейся туманом тишины появился мешик в полном боевом вооружении. С огромным щитом и длинным копьем, пышным плюмажем на голове и развевающимся за спиной плащом. Он был один, шел, шатаясь и раскачиваясь из стороны в сторону.

Испанцы приложились к ложам аркебуз. Воин сделал несколько нетвердых шагов, качнулся, уперся копьем в землю и медленно сполз по нему, перебирая по древку руками. Замер на земле неподвижно. Уловка? Военная хитрость? Что?!

Порыв ветра сдернул с озера белое покрывало тумана. Картина, открывшаяся перед конкистадорами, заставила их охнуть. По дамбе плотной стеной, человек к человеку, шли толпы мешикских воинов. Они едва переставляли ноги. Многие падали, тут же исчезая под ногами идущих следом. Вся поверхность озера была покрыта лодками. Раскрашенными посудинами знати, военными остроносыми пирогами, лодчонками простых жителей. Они были доверху заполнены мешиками в боевых одеяниях. Словно не очень понимая, что делают, те переваливались через борт. Многие скрывались с головой и уже не показывались на поверхности. Те, кому доходило едва до колен, безучастно брели к берегу, ступая нетвердо, так же, как и их собратья на дамбе. Как ожившие мертвецы.

От вида этой молчаливой раскачивающейся толпы у Ромки зашевелились волосы на затылке. Рядом икнул Мирослав. Кто-то зашептал молитву.

Один мечник сомлел и скатился вниз, под насыпь, глядя в небо пустыми от ужаса глазами.

На стену взлетел Кортес. Обозрев поле, по которому расползалась страшная армия, он выхватил меч и, вздев его вверх, заорал:

— Стреляйте в них! Не подпускайте ближе. Горящие стрелы несите! Они больны!

Испанцы в момент уяснили, что перед ними не исчадия ада, не ожившие мертвецы и не посланцы с того света, а обычные враги, к тому же обессиленные тягчайшей болезнью. Бруствер расцвел огненными всполохами. Прекрасными и опасными орхидеями распустилась в рассветном небе картечь, выкашивая целые ряды едва двигающихся воинов. Покатились с вала огненные колеса, зажигая на ходу огненные реки. Черный жертвенный дым взметнулся к облакам. Крики сгорающих заживо потонули в реве пламени. С тыла открыли огонь бригантины, они отошли, чтобы не столкнуться с сонмом лодок. А когда поняли, что те уже не опасны, стали упражняться в стрельбе, подбивая на выбор приглянувшееся судно. Мешикская армия, самая крупная из собранных со времен прихода Кортеса в Новую Испанию, таяла на глазах.