Кирилл Казанцев – Слезы Рублевки (страница 5)
Потом, конечно, наивность ушла. И он просто решил стать богатым. Чтобы уехать в Москву, купить себе машину, джинсы, дубленку…
А для этого нужно было стать хорошим специалистом, чтобы попасть не менее чем в министерство.
О министерстве все уши прожужжала мать. Однажды она выяснила, что ее одноклассница – «бл… полная, двоечница, понимаешь, Витя» – на каком-то курорте выгодно познакомилась. С москвичом из министерства. Вышла за него замуж. И с тех пор каталась как сыр в масле. Зачем-то тетка эта заезжала в их поселок… народ шептался – аттестат хотела переделать для какой-то надобности. Насколько это было правдой, неизвестно. Во всяком случае, столичная гостья не преминула посетить нескольких одноклассниц, у которых вела себя с фальшивым демократизмом, и чувствительно колола им глаза собою и своей удачей.
Мать на эти встречи не попала. Но тем большее влияние на нее оказали расползавшиеся о них слухи. И с тем большей мечтательностью она говорила о том, как бы и ее сыну в Москву перебраться… Только учиться надо, настойчиво убеждала она, а там и на удачу рассчитывать можно…
Она успела вовремя остановиться в этих своих увещеваниях. А то было б хуже – он бы из упрямства начал с ней спорить и настаивать на своем. Что было бы глупо: Виктор и сам давно принял подобное решение. Провести остаток жизни так, как она идет в этом поселке, – о такой участи он уж точно не мечтал. Закончить школу и пойти на завод на мизерную зарплату. А после смены – столовая «Ласточка», по вечерам превращавшаяся в «кафе-ресторан». Там – стакан-другой. Вдоль железной дороги – домой. Ужин – телик… И на боковую, до завтрашних шести утра.
И снова – по той же колее. По субботам – танцы, ищущие девочки, тупое опьянение от «плодово-выгодного» с портвейном, наглость зареченских, драка, менты, дать деру, свой двор, розовый вермут, разговоры: «Не, ну, это, зареченский, подлетает такой… А я, типа, от этих отмахиваюсь уже… Я ногу – раз!.. Он, типа: «Борзый, да?» А я…»
И это – жизнь?
А потом какая-то пригласит на «белый танец». А больше ничего не надо. Дальше – «Погуляем?», скамейка, кусты, тихое сопротивление, «Ой!»…
И ополошный взгляд ее матери: «Что делать будем теперь, ребятки?» – и знакомая матери в ЗАГСе, и сплошное опьянение на протяжении недели, и образ в белом платье, и та же «Ласточка»… Все более и более нетрезвые крики «Горько!», дядь Сеня, наяривающий на баяне. Пьяный тесть лезет целоваться. Раздухарившаяся мать глупо пляшет русскую. Чья-то морда перед глазами, и что-то говорит, и ты не понимаешь, что говорит эта морда, но вдруг с громадным наслаждением погружаешь в нее свой кулак, и ноют порезанные о зубы костяшки пальцев… и в тебе нарастает жуть и восторг! И тебя оттаскивают, и хватают за руки, а ты все равно не понимаешь, кто это и что тут делают эти люди; и кто ты, и что делаешь ты; и где эта морда; и кто тот парень, на котором виснет эта толпа. И в одном общем гвалте непонятно, кто что говорит, и вдруг пелена спадает с глаз. И ты видишь, что виснут на тебе…
И становится гадостно и пусто, но кто-то уже подносит к твоим губам полный стакан, и ты опрокидываешь его одним махом… и все вокруг тебя кружится, и линолеумный пол при каждом твоем шаге опять и опять подкатывается справа…
Не-ет! Он себе такой жизни не желал.
И рвался из нее, из этой жизни, выворачивался. Как мать рассказывала, он во младенчестве все время выпрастывал кулачки из-под пеленок, в которые был завернут. «Спишь, – говорит, – смотрю, вроде и заворачивала тебя хорошо! – а вот они, ручки, выглядывают возле шейки! Ой, думаю, с характером парень у меня будет!»
«И кто бы мне объяснил, – подумал отстраненно Виктор, – как это может сосуществовать рядом – вот это знание этих вот девчонок с танцплощадки и как у них появляются дети… и эта нежность, когда такая же девчонка – твоя мать? Такое ощущение, что они и не предназначены никогда быть женами. Сразу назначены быть матерями».
И танцплощадки эти – не для любви. Так, что-то вроде специальных полигонов для размножения русского народа. Если от настоящей любви народ слишком отвлекают «Ласточки», то хоть для простого воспроизводства что-нибудь оставить… Танцплощадки.
– Послушай, зачем ты делаешь вид, что не узнаешь меня? Это некрасиво… Недостойно тебя.
Виктор оглянулся в недоумении и воззрился на девушку или, точнее, молодую женщину. Лицо казалось хорошо знакомым. Но глядело на него словно из-под воды, расплываясь и искажаясь под толщей прошедшего и случившегося. И образ никак не мог выплыть на поверхность настоящего, что мельтешило на эскалаторе станции «Баррикадная»…
Девушка не стала дожидаться, пока его воспоминания обретут ясность. Она резко отвернулась и торопясь побежала вниз, туда, где клубились два встречных потока людей.
Секунду Виктор стоял столбом, глядя ей вслед. Что-то показалось… Он рванулся вниз. В конце концов, просто не успел разглядеть… Догнал знакомую незнакомку уже на перроне. Грубовато схватил за руку. Развернул к себе.
Девушка устало глянула на него, тяжело подняв веки.
– Господи, – смешался Виктор. – Я… Он помотал головой: – Я действительно тебя не узнал. Отвлекся, не успел разглядеть…
Незнакомка слабо улыбнулась:
– Уже неважно…
– Подожди, подожди, – торопясь, проговорил он. – Что-то… Я не делал вид… Просто… Вот уж не ожидал увидеть! Я знаю, что это ты, но…
Девушка молча наблюдала, не делая попыток уйти. Но помочь она тоже, как видно, не собиралась. В ее глазах все больше разливалась печаль.
Виктор лихорадочно рылся в мозгу, отыскивая вдруг пропавшие слова. Вспышками проносились какие-то имена, образы, лица…
Незнакомка все с той же тоскливой болью смотрела на него, прислонясь спиной к полированной мраморной стенке. А он что-то бормотал, уже не слыша сам себя, и все напряженнее всматривался в ее глаза. Печаль ее, казалось, стала проникать и в его душу. Словно фотография в старом проявителе, медленно, мучительно, тяжко в запутавшемся мозгу начало проступать почти забытое. Нет, не забытое! Убранное. В угол. В кладовку. В «темную комнату».
И образ начал всплывать… Настя. Тогда у нее были длинные волосы. Именно их отсутствие ныне сбило его с толку.
В памяти Виктора отчего-то отложилось, что ее волосы золотистого цвета. Длинные, очень длинные. Они поразили, когда он в первый раз раздел ее в своей комнате… Когда она их распустила – до этого он всегда видел их собранными на голове. Волосы упали ей почти до колен. Пошутил даже: «Зачем тебе одежда? Прищепки расстегнула – и все закрыла». Она смеялась и легонько стукала его ладошкой по губам, то ли изображая смущение, то ли на самом деле смущаясь.
Как они были счастливы! Вот только потом эта нелепая ссора в Серебряном Бору. Господи, теперь и причину не вспомнить! А это была уже весна, за ней – выпуск, уход в работу, новая жизнь, новые дела. И новые женщины…
Все промелькнуло в голове в одну секунду.
– Настя!
Какой-то мужичок с досадой толкнул Виктора, чтобы не загораживал дороги. Тот слепо глянул на него, не заметив.
– Настя…
Солнце, как желтый мячик. Небо. Шпиль высотки. Протыкает голубизну острой гранью звезды, но круглый обрамляющий венок мешает. И по-разгильдяйски растрепанные облака катаются по нему, как по колесу.
– Поехали в Серебряный Бор?
– Для чего?
– А знаешь, я потом пытался догнать тебя. Обежал все тропки. Как ты умудрилась так быстро уйти?
– Мне было плохо.
– А я обиделся, дурак.
Май, солнце, лужи на асфальте. Толкающееся стадо машин.
– Тогда тоже был май.
– Не вспоминай больше об этом.
Губы не хотят слушаться, расползаются в глупой улыбке.
– Давай не поедем туда.
– Почему?
– Не хочу. Там было плохо тогда.
– Мы встанем на том же месте и проклянем его.
– Поздно. Столько лет…
– Тогда я знаю, куда пойдем. Поехали в центр. Там есть один прекрасный кабачок. Отметим нашу встречу.
Старые, пузатые дома, облепленные гукающими голубями. Потный гаишник на перекрестке. Зарывшийся в зелени особняк, перерезанный западным дизайном вывески.
Ты улыбаешься, Настя? Мало! Ты будешь смеяться, ты забудешь о том, что отвела себе и ему только час. Ты будешь удивлена, каким он стал. И не удивлена: а каким он еще мог стать? Впрочем, это неважно, верно? Главное – что он веселый, легкий, интересный. Так хорошо рассказывает… С ним тепло и раскованно. А как он улыбается!.. Снова все тот же Витька! Все тот же игривый леопард – со стальными мышцами и спрятанными до времени когтями…
Но сейчас он не играет. У него точно сегодня радость. И он не может вместить ее в себя. Неужели это ты, Настя, – его нынешняя радость?
Волнуется хвост длинной очереди. Везде исчезли. Здесь, в Парке культуры, остались. В очереди можно о многом поговорить. О том, как работала в разных фирмах и организациях, как справлялась с жизненными трудностями, как делала карьеру… И ничего – о личном.
Он один был такой среди других студентов. Кто там, в Плешке? Умные мальчики больших родителей, маменькины сынки и папенькины протеже.
За Настей пытались ухаживать многие из них. И у многих подчас были весьма ценные родители. Выйти за них замуж – на всю жизнь подписать самой себе билет в светлое будущее. Но она буквально уперлась в Виктора!
И ведь не назовешь это глупой девчоночьей влюбленностью! Все она прекрасно видела – и грубоватость его излишнюю, и ухватки пролетарские, и замашки диктаторские. И уж конечно, откровенно снисходительное, потребительское отношение к женщинам.