Кирилл Кащеев – Ирка Хортица и компания (страница 33)
– Лиза? Лиза, ты что? – голос Оленьки казался гулким-гулким, будто та кричала внутри колокола.
Дверь распахнулась и сквозь наползающую муть Лиза увидела высокую и широкую фигуру в черной вдовьей шали и с палкой, и услышала отчаянный крик Оленьки:
– Как вы могли? Матушка, тетушка… Как вы могли?!
И наступила тьма.
Развеивалась она долго-долго. Лиза плыла в этой темноте, словно со стороны глядя, как мрак обволакивает ее, скользит по лицу, черными нитями стекает с рук, а вокруг ног оборачивается бинтами. Что-то стучало и скрежетало: стук-стук-стук, бух-бух-бух… Потом загрохотало страшно, невольно заставляя вздрогнуть и застонать, а тьма стала колючей как грубая шерсть, из которой ей обычно шили зимние платья. «Кусалось» везде: грудь, и плечи, и спина, только ноги по-прежнему ничего не чувствовали. Тьма осталась, только теперь переодетая в кружевную, какой у нее отродясь не было, ночную сорочку Лиза лежала на простынях, укрытая тяжелой периной, под которой было невыносимо жарко… и ног не чувствовала все едино.
Снова грохотнуло: остро и сильно запахло дождем.
– Открывай уж глаза, детка, я все равно вижу, что ты очнулась.
В комнате и впрямь было темно, лишь тонкий фитилек ночника развеивал густой мрак. Сама она лежала в постели, а в кресле восседала темная фигура. Вторая такая же, больше похожая на глыбу мрака, прислонилась к стене. Та, что в кресле, подалась вперед, и в отсветах фитиля Лиза увидела лицо Оленькиной матушки. Она опустила платок в таз, и принялась обтирать Лизе лицо и шею:
– Если что нужно, скажи.
Лиза попыталась шевельнуть губами – те слушались плохо, распухший язык едва помещался во рту, а главное – путались мысли. Ей надо было что-то сказать… спросить… только как называются вот эти, неподвижные, под одеялом?
– Ноги… – наконец простонала Лиза.
Рука на ее лице дрогнула, струйка воды от слишком сильно стиснутой ткани потекла по щеке, но Оленькина мама тут же подобрала ее краешком платка:
– Прости, Лизочка, я такая неловкая! Ноги, да, ноги… – она убрала платок от Лизиного лица и тяжко вздохнула. – Лучше будет, ежели я тебе сразу правду скажу.
За окном снова громыхнуло, блеснула молния, а запах дождя стал таким ярким, что Лиза невольно раздула ноздри. Майская гроза идет. В Лемберге она правдами-неправдами выбиралась за город и обязательно бегала босиком по траве под майским дождем. Потом ей попадало, но она все равно бегала.
– Твои ноги… Некоторое время тебе придется обойтись… без ног.
Без ног? Что это значит? Лиза попыталась согнуть колени – не получилось. Она протянула руку под одеялом и принялась судорожно ощупывать – ноги были, никуда не делись, но под руками ощущались как… куски старой кожи. Она изо всех сил ущипнула себя за бедро – и ничего не почувствовала.
– Не бойся. Это не навсегда. – сказала внимательно наблюдающая за ней Оленькина матушка. – Только… на какое-то время.
– По… чему? – насилуя непослушные губы, выдавила Лиза.
– Ты должна быть живая… а потом даже и здоровая. Чтобы однажды выйти замуж и народить девочку. – Оленькина матушка улыбнулась ласковой дрожащей улыбкой. – Такую же чернявую и зеленоглазую, как вы с Агатой. Род прерваться не должен. Но и на остров ты попасть не должна.
Лиза даже хотела спросить, что за остров, но было так сложно собрать и слова, и мысли. Впрочем, одна мысль все же была так сильна, что ей снова удалось выдавить:
– Оленька…
– Ольга сделает, что ей велено! – жестко отрезала Оленькина матушка, вставая. – Это тебе больше не понадобится! – она подняла какой-то мешок… Лизе пришлось напрячь глаза, чтоб сквозь расплывающуюся вокруг муть разглядеть свой кошель со снадобьями. – И это тоже! – к кошелю добавилась тонюсенькая стопочка банковских билетов. Сдается, ее сундук наконец разобрали. – Тебе ни о чем не придется беспокоиться, детка! Найдем женщину, не болтливую, которая станет присматривать за тобой. А пока – совсем недолго! – Владимир покараулит.
Из угла донесся тихий смех, и вторая тень качнулась:
– Присмотрю. Уж она-то у меня не вырвется, не то, что ее коза!
Лиза и не думала, что может быть так больно: беленькая мордочка… крохотные копытца…
– Где…
– Кто ж ее знает? – сверкнувшая молния озарила насмешливо усмехающегося здоровяка. – Сварили уж, небось. Конюх и сварил: молодая козлятина вку-усная!
– Владимир! – резко прикрикнула Оленькина матушка.
– Что я тебе… сделала? – страшным усилием заставляя свой голос звучать, прохрипела Лиза.
– Ты? Ничего. И не сделаешь ничего. – его желтые глазищи светились в сумраке как два фонаря. – А она может моих товарищей от Сибири освободить! И сделает! Она обещала! А ты только мешаешь нашему святому делу! Значит, тебя не должно быть! – в голосе его зазвучало глубокое презрение. – Ты б их освобождать не стала!
Лиза собралась с силами, чтобы выдавить целую, большую фразу:
– Коли они похожи на тебя – нет!
– Ах ты ж! – он замахнулся.
– Владимир! – голос Оленькиной матушки хлестнул как удар бича.
Парень рыкнул сквозь зубы и отступил.
– Видя ваше поведение, я вынуждена полностью согласиться с Лизой. – теперь леденящее презрение переполняло слова Оленькиной матушки. – Ваших товарищей Агата Тимофеевна освободит, они не виноваты, что вы… такой. Но я буду настаивать, чтобы вы, милостивый государь, как можно скорее покинули наш дом! А теперь извольте выйти вон, здесь девичья спальня, а не проходной двор!
– Я караулить должон. – угрюмо пробурчал Владимир.
– Вот за дверью и будете караулить! – приказала Оленькина матушка. – Или вы желаете со мной поспорить? – голос ее звучал… опасно.
Владимир рыкнул… рванул дверь, едва не выдернув ручку, и вывалился в коридор, на прощанье шарахнув об косяк так, что створку перекосило. Грохоту двери ответил раскатистый удар грома. Кап… кап… Пока еще редкие капли дождя забарабанили по крыше.
– Эк громыхает! Красота! – покачала головой Оленькина матушка и поправила у Лизы под головой подушку. – Будет наводнение, как не быть. С проклятьями не шутят. Прости, но мне надобно отлучиться. – она потянулась закрыть окно.
– Неет! – простонала Лиза.
– Дождем зальет. – озаботилась Оленькина матушка. – Да и ничем тебе то окно не поможет, поверь мне. – от двери она обернулась… чтоб увидеть слезинку, сбегающую по щеке девочки. – Не терзай себя, детка. – тихо прошептала она. – И без чаклунства люди живут: семью заведешь, детей, а не как Агата, когда и жизнь – не жизнь, а лишь служба, и судьба – не судьба, а лишь цель. Не понимаешь? Вот и хорошо, еще спасибо скажешь, что не понимаешь, от понимания этого – никакого счастья! – и она вышла.
Лиза еще полежала, вслушиваясь в усиливающийся дождь… потом медленно, рывками подняла руки, сжала пальцы, согнула локти. Худо-бедно руки слушались, зато ноги не шевелились совсем.
– По морю-океяну, по острову… – зашептала она. – Острову… Нет, не так… Золотые ворота, муравлена трава… – и снова остановилась. Вместо привычных и хорошо знакомых слов в голове царил сумбур: обрывки фраз всплывали и тут же гасли, как отлетевшие от костра искры. Лиза схватилась за виски, покрутила головой туда-сюда, точно в надежде, что это поможет. Не помогло вовсе.
Сквозь рокот дождя послышался шорох колес и топот копыт. Лиза уперлась руками в кровать и, подтаскивая непослушное тело, села. Окно было прямо над кроватью, и Лиза поняла, почему Оленькина матушка сказала, что оно не поможет. Окно, еще утром само обычное, было забрано решеткой.
– Мамочка, пожалуйста! Не делайте этого, мамочка! – под окном зазвенел жалобный голос Оленьки.
Сама не ожидавшая от себя такого Лиза уцепилась за железную спинку кровати, рывком подтянулась, волоча ноги за собой, навалилась на спинку грудью, и не обращая внимания на боль, приникла к окну.
У крыльца стояла коляска. Конюх в плотном плаще удерживал беспокоящуюся лошадь, а внизу пронзительно кричала Оленька:
– Не поеду! Не заставите, не заставите! Выпустите ее! Матушка! Тетушка! Пожалуйста!
– Извольте прекратить истерику, барышня! – раздался властный голос тетушки, но эта властность вовсе не подействовала на Оленьку.
– Матушка, прошу вас! Не позволяйте!
– Агата, умоляю! Не нужно! – откуда-то снизу, видно, с крыльца, донесся голос Оленькиной матушки.
– Чего не нужно? В Петербург ехать? В Смольном институте учиться? Сами еще мне спасибо скажете! Куда побежала? Да держите же эту оглашенную! Владимир!
В коридоре что-то грохнуло и послышался гулкий топот – Лизин страж покинул свой пост.
Руки Лизы дрогнули – и она рухнула вниз, на кровать, перекатилась… и с шумом свалилась на пол, стаскивая за собой перину. И поползла, подтягивая тяжелое, непослушное тело. Рывок, еще одни, вытянуть руки, согнуть в локтях, подтянуться…
Внизу продолжали топотать, зазвенело разбитое стекло…
– Попалась! – азартно закричал Владимир, пронзительно взвизгнула Оленька и голоса отдалились, перемещаясь из дома на крыльцо.
– Хотя бы подождем пока наводнение кончится! – умоляла Оленькина мама.
– Успеют! – резко ответила тетушка. – Подсаживай ее! А вам, барышня, никакие брыкания не помогут! Извольте вести себя прилично!
Привалившись к своему сундуку, Лиза сидела на полу. Она не видела, что творится у крыльца, но и так знала – сопротивляющуюся Оленьку запихивают в коляску. Оленька уедет – и никому ничего не расскажет, а расскажет – не поверят, если вовсе станут слушать. А станут – отпишут матушке и тетушке, а уж те расскажут о тягостных кошмарах, мучающих бедное дитя, наблюдавшее тяжкую болезнь подруги и родственницы, от каковой Оленьку и услали подальше. Болезнь любой доктор подтвердит. Ноги-то и впрямь не работают.