Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 9)

О как… Да, тут самое время собраться с мыслями…

— С чего это он вдруг — мухоморов нажевался, али любовную горячку на той стороне подхватил? Сам-то чего думаешь, Алексей Данилыч?

— А чего тут думать, Государь. Малюта под него копал — ну, и накопал… Хотя, собственно, чего там копать-то было — и так все вокруг всё знали, но только глаза отводили: «Дело житейское», «Героям — позволительно». А тут — ты: «Чистые руки», «Закон один для всех»… Ну, а с той поры, как ты реально вешать стал за такие шалости — «невзирая на лица»…

— Не одобряешь, стало быть?

— Да как тебе сказать, Государь… — почесал в потылице начштаба. — В принципе-то одобряю, конешно… Только вот мы нынче — с принципами, да без полководца!

— Ладно… Малюту ко мне сюда, немедля!

— Да тут он уже, в сенях дожидается, гиена…

— Григорий Лукьяныч, ты как мыслишь: это была глупость или измена?

— Конечно, измена, Государь! А какие тут могут быть…

— Да я не о Курбском, а о тебе!! Ты чего творишь?!

— Провожу операцию «Чистые руки», Государь! — глаза председателя Чрезвычайки («Временная Чрезвычайная Комиссия — ВЧК — по борьбе с саботажем, национально-религиозной рознью и преступлениями по должности»: поди выговори такое…) были воистину голубыми. — В точности как ты меня и напутствовал тогда: «Рыба гниет с головы — вот оттуда ее и надо чистить, пока не поздно»!

— Ты дурака-то из себя не строй! — прикрикнул Иоанн. — Кого мне теперь на командование корпусом ставить — тебя, что ли? Или твоих заплечных мастеров — коллегиально?

— Государь, — возразил Малюта, тихо и серьезно. — Я ведь пёс твой — и больше никто. И когда звучит команда «Взять!» — псу раздумывать никак не можно. Хочешь свернуть свои «Чистые руки» — свернем, как прикажешь. Но когда ты объявлял свое прекрасное-замечательное «Закон один для всех», надо было четко и внятно говорить: «Закон один для всех, кроме…» — ну и поименный список, для нашей ясности…

Ты ведь при мне, Государь, мое досье на Курбского листал — я что, напраслину на него возвел? Как он тут «репарации» собирал: ведь не возами награбленное в этот свой свежеобретенный замок свозил — обозами! И вот он, стало быть, со своими присными так и будет католические монастыри грабить и монахинь насиловать — а мне потом, с моими присными, католических партизан лови по окрестным лесам? Отличное разделение обязанностей! При этом они — герои, которых, ну да, чуток заносит по причине широты русской души, а мы — палачи и упыри, кем детей пугают…

Чуть перевел дух и продолжил:

— Да, у меня руки в крови не по локоть даже, а по самые плечи. Но к рукам тем, от крови липким, ни полушки неправедной за все годы так и не прилипло, почему-то. И ты это, Государь, отлично знаешь, потому и вверил эти свои «Чистые руки» мне — смешно звучит, правда? Так что корпус-то я, конечно, не потяну, а вот полк — отчего же нет? Да хоть роту, хоть взвод — и на передовую, за счастье бы почел! Только вот — кто бы вешал? Вешал бы кто, Ваше Величество?

— Знаешь, Григорий Лукьяныч… — главком задумчиво нашарил в изголовье фляжку; глотнул и передал. — Мне тут одна притча восточная припомнилась. Молодой император Поднебесного Китая тоже вот так вот захотел, внезапно: чтоб в государстве его закон стал — не как дышло, и чтоб подъячие разлюбили пирог горячий. И позвал он — как уж водится в ихних восточных притчах — мудреца-отшельника, по имени Ли Кван Юй: с чего, дескать, начать мне на сем поприще, старче? А тот и отвечает: для почину, Государь, повесь пяток ближников своих: и ты знаешь — за что, и сами они знают — за что, да и вся страна, в общем-то, тоже знает — за что…

— И что — император? — с неожиданным интересом откликнулся председатель Чрезвычайки, возвращая флягу.

— История умалчивает. Подозреваю, что как и всегда на том Востоке: притчи у них там замечательные, а вот чтоб руками чего сделать… В общем, иди работай!.. Да, кстати, — задумался вдруг он, — а где там этот… ну, гонец с письмом?

— В застенке, — удивился Малюта, — а где ж ему еще быть? Он ведь тому, похоже, не раб, а товарищ и друг…

— Выпусти немедля, — поморщился царь. — Прикажи накормить и спать уложить: ему с утра пораньше обратно еще скакать, с ответом.

— Ты… Ты ему еще и отвечать станешь, Государь?! Этому… этому…

— Отож! Зощетать мне слив — этого не дождетесь!

— Как ты сказал, Государь?

— Неважно. Ступай… Да, и — начразведки ко мне сюда, Басманова-младшенького: мыслишку одну обмозговать.

ДОКУМЕНТЫ — I

Андрюшенька, где же двадцать пять рублей?

Переписка Грозного с Курбским не дошла до нас в современных ей списках; однако обстоятельство это (довольно обычное для произведений средневековой литературы) не дает оснований сомневаться в ее подлинности.

Царю, Богом препрославленному, а на поверку самозванцем открывшемуся, и оттого ныне же за грехи наши ставшему супротивным, совесть имеющему прокаженную, какой не встретишь и у народов безбожных. И более говорить об этом всё по порядку запретил я языку моему, но из-за притеснений тягчайших от власти твоей и от великого горя сердечного дерзну сказать тебе хоть немногое.

Зачем, самозванец, сильных истребил, и воевод, дарованных тебе Богом для борьбы с врагами, различным казням предал, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, оболгав православных в изменах и воровстве и в ином непотребстве и с усердием тщась свет во тьму обратить и сладкое назвать горьким, а горькое сладким? В чем же провинились перед тобой и чем прогневали тебя заступники христианские? Не отданы ли тебе Богом крепчайшие крепости немецкие благодаря мудрости и удали их? За это ли нам, несчастным, воздал, истребляя нас со всеми близкими нашими? И даже праги церковные их кровьми обагрил еси!

Или ты, самозванец, мнишь, что бессмертен, и впал в невиданную ересь, словно не предстоит тебе предстать пред неподкупным судией и надеждой христианской, богоначальным Иисусом, который придет вершить справедливый суд над Вселенной и уж тем более не минует гордых притеснителей и взыщет за все и мельчайшие прегрешения их, как вещают божественные слова? Это он, Христос мой, восседающий на престоле херувимском одесную величайшего из высших, — судия между тобой и мной.

Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвел на меня! А всех причиненных тобой различных бед по порядку не могу и исчислить, ибо множество их и горем еще объята душа моя. Но под конец обо всём вместе скажу: всего лишен был! И воздал ты мне злом за добро мое и за любовь мою непримиримой ненавистью. Кровь моя, словно вода, пролитая за тебя, вопиет против тебя перед Богом моим. Бог читает в сердцах: я в уме своем постоянно размышлял, и совесть свою брал в свидетели, и искал, и в мыслях своих оглядывался на себя самого, и не понял, и не нашел — в чем же я перед тобой виноват и согрешил.

Полки твои водил и выступал с ними и никакого тебе бесчестия не принес, одни лишь победы пресветлые с помощью ангела Господня одерживал для твоей славы и никогда полков твоих не обратил спиной к чужим полкам, а, напротив, преславно одолевал на похвалу тебе. И все это не один год и не два, а в течение многих лет неустанно и терпеливо трудился в поте лица своего, так что мало мог видеть родителей своих, и с женой своей не бывал, и вдали от отечества своего находился, в самых дальних крепостях твоих против врагов твоих сражался и страдал от телесных мук, которым Господь мой Иисус Христос свидетель; особенно много ран получил от басурман в различных битвах, и все тело мое покрыто ранами. Но тебе, царь, до всего этого и дела нет.

Не думай, самозванец, и не помышляй в заблуждении своем, что мы уже погибли и истреблены тобою без вины и заточены и изгнаны несправедливо. Не радуйся этому, словно похваляясь этим: казненные тобой у престола Господня стоят, взывают об отомщении тебе, заточенные же и несправедливо отправленные тобой в изгнание взывают день и ночь к Богу, обличая тебя. Хотя и похваляешься ты постоянно в гордыне своей в этой временной и скоропреходящей жизни, измышляешь на людей христианских мучительнейшие казни, к тому же надругаясь над ангельским образом и попирая его, вместе со вторящими тебе льстецами и товарищами твоих пиров бесовских, единомышленниками твоими боярами, губящими душу твою и тело, которые детьми своими жертвуют, превзойдя в этом жрецов Крона. И обо всём этом здесь кончаю.

Писано на землях Московских, владении Государя моего царя Владимира, от коего надеюсь быть пожалован и утешен во всех печалях моих милостью его государевой, а особенно помощью Божьей.

Дезертиру Курбскому, холопу вора и самозванца Володьки Старицкого, коего ты раньше последними словами клял и в хвост и в гриву лупил, а ныне царем своим числишь и милостей от него предвкушаешь.

Ты, правда, «самозванцем» меня навеличиваешь, законного государя своего. Ох, не советую я тебе, Андрюшенька, разыгрывать эту масть со своего захода! Как же это ты, чистая душа, такому богопротивному самозванцу, как я, столько лет служил верой-правдой, и кровь за него лил, ведрами и кадушками, свою и чужую? Где же глаза твои были все эти годы?