Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 43)

— Тит Кузьмич, — продолжил церемонию знакомства обладатель красной мурмолки. Его рукопожатие закончилось резким рывком, едва не свалившим меня с ног.

— Благодарю вас, сэр: отныне я ваш должник, — вымолвил я секундой погодя, разглядев арбалетную стрелу, что влепилась в забор аккурат против того места, где только что была моя голова.

— Да, похоже тебе тут сильно не рады, Джеймс… Знаешь, для пущей твоей сохранности — давай-ка с нами.

— С вами — это куда?

— В Русский сектор Арконы.

Счастливо подвернувшийся нам пароконный экипаж (его единственный пассажир, голландский посланник, был поставлен перед очень простым выбором: либо он чуток потеснится и возьмет троих попутчиков до Арконы, либо сам будет ждать — на обочине этого проселка, под моросящим дождем — какого-нибудь еще транспортного средства; впрочем, посланник оказался неплохим парнем, а штоф польской Zubrowka, обнаружившийся в кармане Тита Кузьмича, скрасил наше совместное путешествие настолько, что расстались мы друзьями) доставил нас на полуостров Виттов. Миновав длинную песчаную косу, мы узрели перед собой в сгустившихся сумерках расцвеченную разноцветными огоньками громаду пресловутого Дворца Наций (смахивавшую издали на светящийся пень-гнилушку).

История этого курьезного сооружения (как изложил ее мне Фрол Фомич) такова. После долгих препирательств норманнские лидеры избрали местом ежегодных встреч своей Большой Семерки Рюген. Этот балтийский остров на протяжении своей истории постоянно переходил из рук в руки: им владели попеременно славяне, даны, немцы, опять даны, опять немцы, шведы — все промелькнули перед нами, все побывали тут. Ныне, после распада Кальмарской унии, он отошел к Швеции — что, как водится, горячо оспаривается Данией. Поэтому государь шведский, ведущий весьма искусную политику, сам предложил передать северную оконечность острова, а именно полуострова Ясмунд и Виттов, в общее владение, взамен попросив кое-какие уступки по торговой части. Однако он обставил свой дар некоторыми условиями, а именно: не посягать на земельные владения, строения и замки, уже возведенные на острове. В связи с этим ограничением норманнские государи сошлись на том, чтоб избрать местом своих встреч древнюю крепость Аркона, возведенную некогда славянскими язычниками и разрушенную затем немецкими крестоносцами. Эти зловещие руины решено было превратить в символ дружбы и сотрудничества.

Отстраивать Аркону пригласили лучших архитекторов из стран Семерки, от которых ожидали, что они совместно сотворят нечто, превосходящее чудеса древности. Увы, на первом же совместном рабочем совещании новгородский архитектор маэстро Барберини и шведский архитектор маэстро Бернини разошлись во мнениях относительно одного места у Витрувия; Барберини возобладал, удачно проткнув оппонента шпагой, но успел получить от того ранение кинжалом, оказавшееся смертельным. Царь Иван, оглядев результаты искусствоведческого диспута, задумчиво произнес: «Эдак с вами никаких архитекторов не напасешься…» Поскольку подобных прискорбных инцидентов можно было ожидать и впредь (творческие личности — они ведь чисто дети!..), он предложил, по своему обыкновению, остроумный компромисс: отреставрировать доставшийся каждому — по жребию! — сектор согласно собственному вкусу.

В итоге крепость, над коей ныне победно реет кобальтово-синий штандарт с семизвездным серебряным ковшом Большой Медведицы, обратилась в ни на что не похожий архитектурный ансамбль: скандинавская готика перемешана в нем с русским белокаменным стилем и немецким фахверком. Этот апофеоз эклектики поистине очарователен в своем наивном бесстыдстве, а претенциозность официального титулования его — «Дворец Объединенных Наций» — тонко уравновешивается принятым среди его обитателей прозвищем «Вавилон Пять».

Признаться, я ожидал от Русского сектора Арконы восточной пышности в каком-нибудь персиянско-индийском духе. Воображению моему рисовались сумрачные лабиринты с бесконечными коврами, пропахшие благовонными курениями и неизбежными испарениями немытых тел; я даже мельком пожалел об отсутствии у меня флакона с нюхательными солями, чтобы иметь защиту от тяжелого духа.

Все эти ожидания были обмануты — и в лучшую сторону. Помещения Русского сектора — это, как правило, просторные сводчатые залы с белёными стенами, единственное украшение которых составляют иконы в красном углу. По уверениям Фрола Фомича, царь терпеть не может «всю эту позолоченную византийщину». Впрочем, по его же словам, царские палаты в Иван-городе, назначенном «временной столицей» его державы, обставлены в сугубо традиционном стиле и с приличествующей царям пышностью. [Пометка Ф. Уолсингема на полях: «Совершенно очевидно же, что ту „византийскую пышность“ сохраняют, чтобы слуги и челядь не смущались новизной, а главное — не думали, что их повелитель беден: от таких мыслей заводится измена».]

Окна палат необычно велики — почти в полтора человеческих роста, а в решетчатые рамы вставлены куски слюды-мусковита весьма значительного размера. Некоторые иностранцы усматривают в том «изящное подчеркивание Иваном своих притязаний на Московский престол». Я же решил, что он просто-напросто любит солнечный свет. В общем-то я оказался прав, с учетом обстоятельств.

Обстановка в палатах европейская, с вызывающе простой шведской мебелью из светлого дерева. Только лишь в пиршественном зале стоят массивные, почерневшие от времени столы и скамьи. Я пытался узнать причину такой локальной любви к старине, русские на то говорили: «Во избежание». Смысл этих слов оставался для меня туманным, пока Тит Кузьмич не поведал мне о побоище, учинившемся невдолге после открытия Дворца Наций в Датском его секторе: шведская и датская делегации, удачно порешав перед тем серьезные вопросы, спустились в обеденный зал спрыснуть заключенное соглашение. О чем именно тогда заспорили, под стакан, горячие скандинавские парни — то ли о событиях Датско-шведской войны 1275–1278 годов, то ли вообще о разных трактовках аллегорий в «Старшей Эдде» — не может точно припомнить никто из участников. Ношение оружия во Дворце — хвала Всевышнему! — запрещено всем, кроме царствующих особ, однако в распоряжении полемистов оставались еще стулья, лавки и столовые приборы — так даже и этого хватило, чтоб кое-кто из них получил травмы, несовместимые с жизнью. А самое печальное, что больше всех, как обычно и бывает в таких случаях, пострадали норвежцы, сдуру сунувшиеся было разнимать дерущихся…

Царь Иван сделал из этой истории свои выводы. Так что дубовые скамьи, на которых восседают пирующие, воистину неподъемны, изготовленные из серебра столовые ножи и вилки весьма изящны, но имеют закругленные концы и укороченные зубцы, а с настоящими, стальными, ножами ходят только слуги государевы: в их обязанности входит отрезАть и класть на тарелки гостей нравящиеся им куски. Кроме того, царь ввел в обиход тот способ подачи блюд, когда не всю еду выставляют сразу на стол, а производят перемены, унося на скатерти старую посуду и внося новую. Это несколько более хлопотно, чем обычно, но отчасти удобно.

К тому же не возникает ощущения, что весь стол заставлен бутылками и скляницами для вина: всё выглядит так, будто за столом собрались самые умеренные люди, желающие всего лишь освежиться. Это обстоятельство поначалу сбивало меня с толку и приводило к неожиданным конфузам. [Пометка Ф. Уолсингема на полях: «Не надо недооценивать читателя: все и так уже уразумели, что Джеймс Бонд — феерический бабник, выпивоха и любитель кабацких драк. Повторы не добавляют этому образу убедительности — скорее наоборот!»

Впервые я увидел русского царя мельком, в малой зале для приемов, куда он зашел буквально на мгновение. Но я поймал его взгляд: он, несомненно, меня заметил. Видимо, он что-то знал обо мне или подозревал нечто.

В дальнейшем мне выпала возможность беседовать с Иваном лично, так что я мог рассмотреть его во всех подробностях. Однако не буду испытывать терпение своих читателей и прямо сейчас и здесь опишу внешность и нрав Новгородского владыки.

Русский царь не слишком похож на свои портреты, распространяемые в Лондоне. Это человек высокого роста, поджарый, с правильными чертами лица. Щеки впалые, нос массивный и с горбинкой, но не такой заметной, какую рисуют наши художники. Рыжая борода его аккуратно подстрижена на европейский манер — так что слух, будто он поклялся «не касаться ее ни ножницами, ни бритвой, покуда его полкИ не пройдут церемониальным маршем по Ивановской площади Московского Кремля» следует отнести на счет обычной военной пропаганды. Веки обычно полуприкрыты, глаза серые, взгляд тяжелый, какой бывает у много повидавших людей. У государя есть весьма характерная привычка: заметив что-либо, косить глазом, прикрывая другой и совершенно не двигая шеей. [Пометка Ф. Уолсингема на полях: «Да-да-да, мы же ведь прямо с квартердека, и понятия не имеем, как выглядит со стороны „контроль спины“ — первое, кажется, чему учат в разведшколах…»]

Одеяние его таково: от вечно дующих здесь, на Балтике, ветров — вроде бы и не чрезмерно холодных, однако пробирающих до костей — он спасается традиционной русской шубою, fur-coat; в торжественных же случаях облачается в горностаевую накидку до самых пят. Иных царских облачений он не носит, предпочитая всему черную армейскую епанчу без знаков различия, вОрот которой схвачен серебряной горловою пряжкой, украшенной бриллиантами и стОящей целое состояние. На ногах у него обычно простые сапоги из хорошей кожи.