Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 3)

Царь вздрогнул: от самих этих слов веяло какой-то лязгающей жутью.

— И чем кончилось? — осторожно поинтересовался он. — Ну, с зациями этими?

— Убылью четверти податного населения, — любезно дал справку архангел. — Что, впрочем, тех «государственников» ничуть не напрягает: «Пустяки — бабы новых нарожают!»

— Господи… — Иоанн судорожно перекрестился. — А Новгород-то я — в смысле, тамошний я — зачем?..

— Вот и историки по сию пору головы ломают — зачем? Сходятся на том, что «мания преследования сбрендившего тирана-садиста». Отличное объясненьице для действий главы крупного государства…

— Да уж… — по тону Иоанна ясно было, что информацию эту он воспринял в высшей степени всерьез. — А Адашев с присными и вправду всячески отговаривали меня от Ливонского похода. Но почему? Вредительствуют помаленьку?

— Да нет, при чем тут «вредительство», — отмахнулся гость. — Выход к морю — он кому нужен? Правильно: мужикам торговым и промышленникам. А Избранная Рада — они кто? Вятшие мужи. Или, как будут потом в учебниках писать — «представители и выразители интересов крупной земельной аристократии». И им на тот «выход к морю» — плевать с колокольни Ивана Великого, а нужны им, вместо того, новые земли: под вотчины и поместья. А сие означает экспансию на Восток и Юг. А коли уж мы двинулись на Восток — о Ливонии надо забыть, поскольку войну на два фронта страна не потянет никак. И цепь поражений в шестидесятые годы, кончившаяся катастрофой семидесятых, была абсолютно предсказуема еще в тамошнем 52-м. Так что рассуждали и действовали-то они совершенно логично. Ну то есть в рамках своих сословных интересов — логично.

— В общем, Ваше Величество, — подытожил вдруг чужой, — совсем я уж было решил стереть всю эту вашу игру нафиг, со всеми ее развилками: что-то ни хрена у меня тут не выходит на заданном уровне сложности… Дай, думаю, сыграю лучше за османов — очень любопытная за них стратегия рисуется, или вот — за итальянские торговые республики…

— Постой, — опешил Иоанн. — Как это так — «стереть»?

— Как-как! Обыкновенно: клавишей Delete. Говорю же: всё равно ни черта путного тут не выходит, ни в одной из развилок, так что — «Господь, жги!»

Странно, но у Ивана даже сомнения не возникло: этот — и вправду сотрет. Запросто. Этой своей «клавишей Delete», и пламенеющего меча не понадобится. Архангелы — они такие…

— Ну я-то ладно, — осторожно заметил он. — Человек смертен — раньше, позже… Но страну-то с народом — неужто совсем не жаль? У них же какая-никакая история впереди просматривается, разве нет? Может, и не лучшая, согласен, но всё таки…

— Ну дык я ж, мил-человек, — развел руками чужой, — играть-то брался — за Гардарику! А вовсе не за этот ваш… ордынский обком в Москве. Это уж, извините — без меня.

СлОва «обком» Иоанн в своем тезаурусе не обнаружил, но смысл был и так ясен — по контексту… Стоп-стоп-стоп!

— Ты, кажется, сказал: «Совсем уж было решил стереть»? Но?…

— Точно! — вытянутый палец архангела почти уперся в грудь царя. — Собрался. Но, оглядывая напоследок старые записи развилок, вспомнил я про этот вот отнорочек сюжета… отвремление, как иногда говорят… в коем мы сейчас и пребываем. С успешным вроде бы Ливонским блицкригом. Я тогда доигрывать эту ветку не стал, сочтя возникший вскоре после расклад безнадежным. А тут подумалось: ну а вдруг? Самая-самая, последняя-распоследняя попытка!

— А что ж тут безнадежного, позволь узнать? Вроде бы в этот раз всё идет по плану, разве нет? Ну, помру я сейчас, — царь сказал это спокойно, без нервов, — так править станут ближники мои через младенца Димитрия.

— Ах, если бы, Ваше Величество, — вздохнул гость из будущего. — Я же говорю: АИ на этом уровне сложности читерствует не по-детски… Гибель под стенами Риги молодого-прогрессивного царя-реформатора — это только первое звено в цепочке наших неприятностей! Пока вы тут, в Ливонии, умирали от гангрены — там, в Москве, случился дворцовый переворот.

Чтобы переварить новость, государю потребовалось секунды полторы. Чтобы прикинуть самые очевидные последствия — примерно столько же.

— Вот как… — выговорил он бесцветным голосом. — И кто на престоле?

— Братец ваш двоюродный, князь Владимир Старицкий.

— Этот? — царь презрительно скривил губы. — И как ему шапка Мономаха? На ушах не виснет?

— Ну, не без того, — хмыкнул гость.

— Никак не ожидал я от братца такой прыти, — покачал головой Иоанн.

— Так он тут, можно считать, и ни при чем: всё проделала за него мамаша. А потом взяла отпрыска за ручку и отвела в Кремль — дескать, «Ступайте царствовать!»

— Мамаша? Ефросинья? — впервые за весь разговор голос царя дрогнул. Ефросинью он знал очень хорошо: кремень-баба, сочетание стенобойного тарана и подколодной гадюки…. — То есть, значит… царица с наследником?..

Архангел помолчал, потом тяжело кивнул:

— Да.

— Оба? — безнадежно уточнил Иоанн.

— Оба.

— Можно было хотя бы Анастасию в монастырь отправить, — тем же лишенным чувств голосом промолвил царь. — Лишний грех на душу не брать.

— Нет, — покачал головой архангел. — Ефросинья предпочитает забивать по шляпку.

Подумал немного и сообщил:

— Почему-то выходит так, что сын твой гибнет во всех отвремленьях. Обычно в пятьдесят четвертом году. В одном — ты отбыл на богомолье, а он простыл и умер. В другом — утонул в реке Шексне: несли его бояре со струга, а сходни возьми да и рухни, причем точно без никакого умысла. Есть ещё варианты. Интересно?

— Нет, — отрезал царь. — А что Анастасия?

— В самом лучшем варианте дожила до шестидесятого. Умерла от яда.

— Тоже — Ефросинья? — как бы между прочим поинтересовался Иоанн.

— Не доказано, — развел руками архангел.

— Хорошая формулировка, — понимающе кивнул царь. — А что же избраннички-то мои царскую кровь уберечь не сумели? Или — не стали, за себя убоявшись?

— Увы, Иван Васильевич! Не то что не стали, а всеми силами поддержали Старицких. О смерти вашей объявил народу Адашев — другому бы еще не поверили. А выкликал на царство князя Владимира — Сильвестр.

Тут царь впервые дал волю чувствам: скрипнул зубами, прогнав желваки по скулам.

— Мыслю я так, — вымолвил он наконец, взяв себя в руки, — что не может сие славное деяние остаться без награды. Настанет урочный час, и воссядут мои дружочки в Девятом круге промеж Иудой, Каином и Брутом — угольками сотрапезничать…

Архангел оглядел царя с благожелательным интересом.

— Яркий образ, — усмехнулся он. — И неожиданно точный! Ты вспомни — почему Брут предал и убил благодетеля своего, Цезаря? Он это сделал за-ради блага Отечества — ну, как он это благо понимал: освободить Рим от тирана и восстановить республику. Ничего личного… Вот и сподвижники твои тоже — о благе государства радеют. Ну сам прикинь. Ты ведь всё равно уже не жилец, так? И кому тут присягать — младенцу Дмитрию или князю Владимиру? Дмитрий — это гарантированные полтора десятка лет бардака при боярском правлении. Россия и так уже этого добра нахлебалась большой ложкой, по самое не могу. А Владимир — какой ни на есть, а царь. Ну умом не блещет, мягко говоря — но хоть не кровожаден. Править за него, конечно, будет мамочка — но уж лучше договариваться с одной змеей, чем со всей той жадной сворой. А им ведь надо продвигать жизненно необходимые стране реформы — твою, между прочим, программу реформ! Так вот, боярская камарилья реформы те угробит гарантированно, а Владимир с Ефросиньей — тут еще как карта ляжет… Ну, и взяли они грех на душу. Чего не сделаешь для блага Державы…

— Ничего личного, стало быть, — задумчиво повторил царь. — И как — оправдает цель средства? Выйдет у них с теми реформами?

— Ну, я ведь эту ветку дальше доигрывать не стал, — пожал плечами визитер, — но сумлеваюся я, однако… Сдается мне, что у великовозрастного младенца Володеньки вскорости прорежутся зубки. И сожрет он этих своих союзников-реформаторов — хрустя и причмокивая.

— Так же мыслю, — кивнул Иоанн. — А не он сожрет, так Ефросинья. Умные ей не надобны. Надобны верные. А предателям какая вера? И, чую, поедет Адашев на Соловки. Хотя… по шляпку, говоришь? — значит, не доедет… Ты мне вот еще что открой: неужто и митрополит Макарий тоже с ними? И благословил убийство царицы с младенцем?

— Макарий, как объявлено, «по немощи оставил митрополию, дабы отъити на молчальное житие на место своего пострижения»: в Пафнутиев-Боровский монастырь под Калугою. То ли заточен, то ли вообще мертв. Сильвестр, как лидер нестяжателей, похоже, решил — одно уж к одному, чтоб два разА не вставать — вернуться к своему излюбленному прожекту секуляризации монастырских земель. Он ведь сие продавливал еще на Стоглавом соборе 51 года. А зарубил тогда эту блистательную идею как раз Макарий: доказал Собору, что Церковь на этом деле лишится независимости и обратится в заурядный департамент госаппарата…

— Помню, помню ту прю, — кивнул царь, угрюмо перекрестясь. — Но мнится мне, Сильвестра с его идеями поправят.

— Уже. Поскольку митрополит Московский и всея Руси нынче — враг нестяжателей Пимен, архиепископ Новгородский.

— Этот?! — вот теперь Иоанн удивился по-настоящему. — Выходит, не разбираюсь я в людях… Я-то Пимена почитал за мужа боголюбивого и строгой жизни.

— Оно-то и верно, — вздохнул архангел. — Муж он строгой жизни и за церковь радеет. Только Ефросинья ведь тоже не дура. Подобрала она к нему ключик. Собеседовала с ним. Грешна, ой грешна я, говорит, Владыка! И во искупление тех грехов хочу возвести я на Руси монастыри великие, храмы новые восставить, а старые в должный вид привести. Доверить же сии дела могу лишь только тебе, бо ты муж великой праведности и святостью прославленный, все грехи мои отмолишь… Да и вообще веру православную на Руси укрепить надобно, с нестяжателями богопротивными вот вопрос решить… Дальше ясно?