Кирилл Еськов – Ничто человеческое (страница 1)

Кирилл Еськов

Ничто человеческое

Светлой памяти научной фантастики Славных Шестидесятых и ее классиков.

Что было делать? Начинать эволюцию еще раз, сначала? На это у меня не хватило бы нервов. И я позволил Годлею действовать по своему усмотрению, то есть утвердил обезьяну в качестве полуфабриката, обязав его, однако, облагородить модель; а чтобы он не смог потом отвертеться, послал ему письменные указания, честь по чести, служебным порядком. Не вдаваясь в подробности, я тем не менее подчеркнул, что лысые ягодицы свидетельствуют о дурном вкусе, и отстаивал культурный подход к вопросам пола — что-нибудь вроде цветов, незабудок, бутончиков.

…Хорошо «объясняю за науку», на пальцах? Да вот, пришлось выучиться — втолковывая курс биологии для советской средней школы нынешним ЛПРам и международным чиновникам, из этих… набранных по квотам… Ну, раз так — «Слушай сказку, дружок!» А вы там, главное, разливать не зевайте — пока не началось…

В свое время, с не помню уж чьей легкой руки, это дело обозвали «Оппозицией Лема — Ефремова» — были такие писатели-фантасты в середке двадцатого века… «При чем тут наука?» — о-оо!.. Видишь ли, Юра… — да нет, это не к вам, это так… Тогдашняя фантастика, изволите ли видеть, к современной ей науке относилась со всей серьёзностью — памятуя максиму «Чтобы нарушать законы, надо их, для начала, знать»… Как-как? — «Чтобы святотатствовать, надо хотя бы иметь в душе святое, а иначе выйдет никакое не святотатство, а просто хулиганство»?Хорошо сформулировано, плюсану! За это можно и выпить, да.

Короче, Ефремов там стоял за то, что внеземная разумная жизнь скорее всего будет антропоморфной, а Лем — что какой угодно, «ни в сказке сказать, ни пером описать», но непременно другой. И надобно заметить, что годам эдак к семидесятым правота Лема казалась всем настолько очевидной, что все эти пленительные Аэлиты и зловещие доны Рэбы откочевали из фантастики научной в «фантастику социальную» — сиречь в едва прикрытую космическим фиговым листком политическую сатиру. Ну, вроде как писатели эпохи Просвещения отправляли своих героев-резонеров в Персию или Новый Свет — подальше от королевских цензоров.

А вот в нашем, двадцать первом, веке оказалось — внезапно… — что «всё не так уж однозначно». Ибо «Оппозиция Лема — Ефремова» впрямую завязана на так и не решенную пока наукой проблему происхождения жизни… И вот, кстати, контрольный вопрос, джентльмены (пока разливаете по новой): когда, по вашему, НАУКА осознала ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЖИЗНИ именно как ПРОБЛЕМУ? Так… так… Аристотель с прочей античностью… Бэкон со «знанием — силой»… Джордано Бруно! — ну правильно, «хода нет — ходи с бубей»… нет-нет, «правильно» в другом смысле, а так — не угадали.

Итак, джентльмены, правильный ответ: гораздо позже, совсем недавно! Точным счетом — в одна тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Поначалу-то никто не сомневался, что жизнь — самозарождается. Вон, растения постоянно, на наших глазах, преобразуют неживое вещество почвы в вещество собственных тканей — ну и в чем тут принципиальная разница с возникновением из неживого вещества самогО организма? Понятно, что античные Аристотелевы мыши, самозарождающиеся из грязного белья, у науки Нового времени вызывали покровительственную усмешку: «Ну да, ну да — высшие формы жизни так, конечно, не возникают, но уж низшие-то, всяческие микроорганизмы — это вам как здрасьте!»

И тут — Пастер со своим гениальным опытом: всего-то колба с прокипяченным питательным раствором, горлышко которой изогнуто в вертикальное колено… вот примерно так. И что мы видим, товарищи бойцы? «Свежий воздух», который объявляли «необходимым условием самозарождения», в колбу проходит беспрепятственно, а вот содержащаяся в нем пыль со спорами — оседает в колене; ну и стоИт тот питательный раствор чистым-незацветшим сколько угодно. Вот и всё, товарищи бойцы, вопрос закрыт: таки не могут бактерии самопроизвольно зарождаться в питательной среде, в точности как и те мыши — в грязном белье. Пастер лично отчеканил: «Живое — только от живого», и вот лишь тогда — не раньше! — наука озадачилась вопросом: а откуда же взялось на Земле самое первое Живое?

И вопрос тот отравлял потом той науке существование полтора, почитай, века. Дарвин, кстати, от него сразу устранился: «Не-не, мы занимаемся законами развития жизни, когда она уже есть, а что было до того — это не по нашему ведомству!» В точности как в свое время Ньютон: «Наша механика описывает законы движения и взаимодействия небесных тел, а уж откуда та Солнечная система взялась — это вне нашей компетенции». И правильно: с происхождением Солнечной системы разобрались намного позже, в рамках совсем других теорий и дисциплин, а в Ньютоновы времена это была бы пустая трата времени на метафизические витийства.

Но только вот с происхождением жизни орешек оказался покрепче, чем с возникновением Солнечной системы, и ко временам Лема — Ефремова в рядах штурмующих ту твердыню боевой дух упал ниже плинтуса. Симптомчик: уже и научные журналы отказывались принимать статьи по этой тематике — отказывались в принципе, вроде как приснопамятные «прожекты вечного двигателя»: «Не-не, с этим, пожалуйста к философам, к теологам, к фантастам — а науке это не по профилю!»

Смущенное научное сообщество занялось поиском оправданий-отмазок, иногда даже довольно остроумных. Упирали, например, на такую аналогию. Вот средневековые алхимики: решали две главные задачи, обе, по понятным нам причинам, безуспешно. Во-первых — трансмутация, взаимопревращение химических элементов… да-да, свинца в золото в том числе, а во-вторых — создание гомункулуса, «превращение неживого вещества в живое существо». Задача трансмутации наукой в итоге решена, да — но лишь в 20-м веке, причем не химией, а ядерной физикой; гомункулуса же как не было, так и нет. Ну так может мы всё это время ищем прошлогодний снег, и «превратить вещество в существо» химическими методами невозможно в принципе, точно так же, как и свинец в золото?

Или вот взять гипотезу панспермии: «Жизнь на Земле самопроизвольно зародиться не могла по множеству причин (перечисляем их, загибая пальцы — начиная с пресловутой „обезьяны, напечатавшей сонет Шекспира, случайным образом тыкая в клавиши пишущей машинки“) — эрго, она занесена сюда в готовом виде извне, из космоса». Ответ на это совершенно очевиден: «Ладно, пускай к нам сюда жизнь прилетела откуда-то на каком-то метеорите. Но ведь там, откуда тот метеорит родом, жизнь как-то всё же возникла, нес па? Почему там-то не сработали все те, перечисляемые вами, причины невозможности самопроизвольного ее зарождения? Ну а если всё это не обошлось без вмешательства неких Высших Сил — так не всё ли им равно, где нарушать законы природы, там или тут?»

А самое любопытное в истории с панспермией — то, что к этой гнилой отмазке весьма сочувственно отнеслись многие достойные мужи: Кельвин, Аррениус, Вернадский, Крик. И вот именно этот факт яснее прочего показывает — в каком концептуальном тупике оказалась тогда наука, и за какие соломинки она готова была хвататься…

Ну и — отмазка всех отмазок, ультима, так сказать, рацио регум, тот самый довод, что Король-Солнце вычеканивал на пушках: «Три ключевых события в истории нашего мира — образование Вселенной, происхождение жизни и возникновение разума — в принципе не могут быть объяснены „обычными“ законами природы и требуют отдельного объяснения». Слова «Чудо Господне» вслух не произносятся, но «все всё понимают»…

Довод, прямо скажем, предельно неубедительный: как раз по части обеих остальных — кроме происхождения жизни — точек в этой «триангуляции» наука продвинулась весьма далеко. Ну, с возникновением Вселенной в результате Большого взрыва более или менее разобрались еще в первой трети двадцатого века. Сейчас можно спорить — точно ли 14 миллиардов лет назад приключился тот Биг Бенц, но не более того. По части Разума — прорыв произошел в конце шестидесятых: выяснилось, что шимпанзе, будучи обучены азбуке глухонемых, овладевают человеческой речью где-то на уровне 3-4-летнего ребенка. Обезьяны могут шутить, врать и рассказывать связные истории из своего прошлого, а главное — сами обучают детенышей языку ASL уже без участия людей. Между прочим, словарный запас некоторых обезьян переваливает за 700 слов, тогда как авторы одноразового чтива в мягких обложках обходятся тремя сотнями — ну, это такое издательское требование… Короче, Homo sapiens сильно переоценивал свою уникальность по этой части, а проблема оказалась вовсе не в разуме, а лишь в средствах коммуникации.

Но! но… Отмазки-отмазками — но ведь не то, что прорывов, а хотя бы заметных продвижений по части происхождения Жизни так и не было! И предъявить хоть что-то, сопоставимое по убедительности с предсказанным загодя реликтовым излучением от Биг-Бэнга или с обезьянами, самостоятельно овладевшими ASL, наука по-прежнему не могла… Ну ладно, ладно: чтоб совсем уж ничего — это я, конечно, чуток подсгустил краски, каюсь… Были там промежуточные достижения, и довольно важные. Уолтер Гилберт, например, с его «РНК-миром»: оказалось, что поначалу из нуклеиновых кислот можно было обходиться и одними лишь одноцепочными РНК. Это позволило обойти «дилемму курицы и яйца»: «ДНК можно строить только при помощи белковых катализаторов, а белок, в свой черед, нельзя построить без ДНК». Или вот Илья Романович Пригожин, выдающийся бельгийский физхимик, хе-хе: этот додумался, как можно локально объегорить Второе начало термодинамики и Принцип порядка Больцмана, если система открытая и неравновесная. Можно понижать в ней энтропию и повышать упорядоченность, стабилизируя гигантские флуктуации и платя за это безвозвратно диссипируемой энергией… Что, «Сложно всё»? — ну, тогда самое время выпить…