Кирилл Еськов – Америkа (reload game) (страница 6)

– Фантастическая наглость! Уважаю! И что – в Петербурге сумели проглотить это не поперхнувшись?

– Ну, поначалу казалось – на брегах Невы сгустились такие тучи, и из них сейчас шандарахнет такая молния, что разнесет вдребезги не только обе-две Калифорнии, но заодно и всю Мексику с Панамским перешейком, и расколет Америку на два отдельных континента!.. Но потом всё как-то стремительно распогодилось. Дело в том, что той же почтой, через ту же Гудзонову компанию, в Петербург из Петрограда были перечислены деньги – и вполне солидные деньги: казначейству предлагалось оприходовать налоги, выплаченные за отчетный период Русско-Американской компанией – подтвердив при этом кондиции и преференции, обозначенные в старом, петровском, Регламенте; русской императорской фамилии же – являющейся, согласно тому же Регламенту, совладельцем-акционером Компании – просто-напросто причитались дивиденды за тот же отчетный период: получите и распишитесь! А надобно представлять себе состояние российских финансов на тот момент – казна раздербанена временщиками в полную ветошь, производство и торговля скорее мертвы, чем живы, в Европе никто уже в долг не дает, ни под какие проценты, – чтобы понять: это было пресловутое «предложение, от которого невозможно отказаться».

А главное – status quo, по серьезному-то счету, устраивало всех. Ну, есть где-то там, за морями-океанами, какая-то Калифорния, живут там сколько-то тысяч русских; в военной защите Метрополии не нуждаются, субсидий-субвенций от казны не просят, напротив того, исправно платят налоги – чем плохо? Царская семья заимела неплохую «прибавку к жалованью», двор перекрестился с облегчением: Светлейший-то и вправду, видать, решил осесть в этой своей Америке насовсем, и в столичных раскладах больше не фигура – ну, так и попутного ветра ему в корму!..

Правда, в царствование Анны Иоанновны при дворе распространилось мнение, что негоже, мол, такой высокодоходной компании оставаться в ненадежных частных руках, и в государственных интересах следовало б изыскать какой-нибудь способ отобрать ее в казну. Однако ревнители государственного интереса, продвигавшие, разумеется, каждый свой прожект отъема компанейской собственности (а главное – последующего руления оной), втянули в свои дрязги сперва ближний круг императрицы, а затем и ее саму; чем вызвали крайнее монаршее раздражение, завершившееся историческим державным окриком: «Слышать впредь не желаю про ту Америку, ни от кого и никогда!» После чего «Та Америка» для государства Российского канула в некое странное небытие, на манер Града Китежа – к обоюдному, надо заметить, удовольствию. Соблюдать этот режим взаимного невиденья-в-упор было тем легче, что сколь-нибудь регулярного сообщения между Метрополией и Петроградом так и не возникло: те охотские верфи, сооруженные голландскими умельцами, сгорели вскоре дотла, причем злые языки утверждают, будто запылали они с обоих концов сразу...

– Что ж, они там, так и не обзавелись собственным флотом?

– Обзавелись, конечно! Из тех двоих голландских корабелов один, перекрестясь, вернулся с честно заработанными деньгами в родной Лейден, к тюльпанам и мельницам, а вот второй – маэстро Ван-Хиддинк – ни с того ни с сего плюнул на блага цивилизации, продлил контракт с Компанией и сделался шефом тамошнего Адмиралтейства. Работал как каторжный и совершил-таки второе свое чудо: войну с Мексикой Колония встретила с каким-никаким, но флотом; сам вот только до победы не дожил – сердце сдало, помер в одночасье прямо у себя на верфях. Имущества, сказывают, после него осталось – ни разу не надеванный парадный камзол, библиотека и морской сундучок, набитый золотом: всё его немереное адмиралтейское жалованье за все те годы – тратить-то его было, почитай, некогда; ну и конверт с завещанием, всё чин чином: внятных родственников, дескать, не имею, так что употребите те деньги на обучение смышленых ребятишек из неимущих семей в приличных мореходных училищах – голландских и английских. Бездуховный европеец, одно слово – нет, чтоб о душе подумать… Так что всегда был у них там флот, как не быть. Просто тогда уже возникало то отношение к Метрополии, которое потом чеканно сформулировал их третий президент: «Мы к вам – если захотим, а вы к нам – если сможете».

И главное тут – структура коммуникаций: связь с Метрополией через Пацифику – морем до Охотска, а потом на перекладных через всю Сибирь – самой Колонии оказалась попросту ненужной. Как обычно, оказалось, что «кружной путь короче»: связь с Европой – и с Петербургом в том числе, если понадобится – через мексиканские порты.

Дело в том, что выиграть войну с полусонной Мексикой – это, как вы понимаете, не проблема; проблема – после этого «выиграть мир», но им и это удалось! Конечно, немало помогло тут и то, что испанец – это, если приглядеться, «тот же русский, только в профиль»: та же органическая неспособность к европейскому Ordnung’у и анархизм, мирно уживающийся с нутряным монархизмом внутри одной и той же черепной коробки; то же стремление ударить вдруг шапкой оземь и, нахлобучив заместо нее, на манер шлема, расколотый тазик, отправиться за тридевять земель освобождать заколдованных принцесс (вовсе о том не просивших); то же преклонение перед фантомами своей Великой Истории при крайней неприязни к нынешнему Государству во всех его реальных ипостасях…

Началось всё с того, что многие бойцы мексиканской армии, попавшие в плен по ходу той «Шестинедельной войны» (в Мадриде, спасая лицо, объявили, что никакой войны, собственно, и не было – так, вооруженные стычки между мексиканскими и русскими золотоискателями на спорной территории, статус которой будет определен позже), после заключения перемирия наотрез отказались из того русского плена возвращаться. А дальше – никто и глазом не успел моргнуть, как калифорнийские кабальерос массово переженились на нежных светлокудрых северянках, а военные и гражданские служащие Компании – на страстных чернооких сеньоритах. Как-то сам собою решился и вопрос о «естественных границах»: таковой стала речушка со смешным для русского слуха названием Порсьюнкула[6] (Поросячий ручей, по-нашему), по берегам которой выросли два пограничных поселка – Лос-Анджелес с южной, испанской стороны и Новоархангельское с русской. Поселки стремительно разрослись и слились в единый город, где русские перемешались с испанцами и индейцами до полной уже неразличимости исходных корней; именно здесь впервые зазвучало самоназвание «калифорнийцы» и обрело популярность демократичное обращение «compañero», сделавшееся вскоре среди компанейского люда всеобщим, снизу доверху. Неудивительно, что испанский губернатор в Сан-Диего (имевший обыкновенно русскую жену и кучу родственников, ведущих дела и делишки с Компанией) прислушивался к мнению Петрограда с неменьшим вниманием, чем к указаниям далекого Мехико, а пуще того – Мадрида.

– Но всё хорошее когда-нибудь кончается, верно? И вот о них вспоминают-таки в Петербурге…

– Да, и случилось это в царствие Кроткия Елисавет.

Вознесенная на российский трон вихрем бестолково подготовленного, но отважно исполненного pronunciamiento дочь Петра Великого была красавица и умница, и первое из этих обстоятельств, к сожалению, почти полностью заслонило от потомков второе. Ей не слишком повезло с историографами: царствование Елизаветы Кроткой как-то всегда терялось в тени блистательного правления ее преемницы, Екатерины Великой (добывшей, кстати, престол не менее предосудительным способом, но, как позже сама же она и отлила в бронзе по иному поводу – «Победителей не судят»). В итоге Елизаветинская эпоха вошла в анналы лишь великолепием двора (подлинное воплощение Галантного века!), да взятым на штык Берлином и прочими блестящими, но абсолютно никчемушными победами русского оружия в чужой Семилетней войне.

Между тем, кроткой императрице выпала весьма нетривиальная историческая задача: продемонстрировать миру, что Россия, при всех ее странностях и несуразностях, – это всё-таки нормальная европейская страна; и ведь – получилось! В числе прочего она, опять-таки отдавая дань тогдашней моде, снарядила в кругосветное плаванье пару фрегатов для демонстрации Андреевского флага ближним и дальним, наказав – одно уж к одному – заглянуть на Пацифическое побережье Америки: есть там какое-то странное русское поселение, оттуда в столицу регулярно шлют деньги – и никаких челобитных, тогда как обычно бывает ровно наоборот…

Отчет о визите государыню, прямо скажем, ошеломил: монумент, обнаружившийся под сдернутой холстиной, действительно завораживал. Оказывается, за пару с небольшим десятилетий там, на берегах залива Петра Великого, вырос настоящий город с каменными домами о трех этажах и первоклассным портом. Помимо Петрограда, имеются еще три крупных поселка, которые по сибирским меркам можно уже смело числить городками – Новоиркутск, Новотобольск и Новоякутск – и полтора десятка укрепленных факторий с деревянными фортами. Население Колонии перевалило за тридцать тысяч, а если считать с принявшими православие индейцами и алеутами – приближается к сорока. Компания контролирует почти всё Пацифическое побережье Северной Америки, от испанской части Калифорнии на юге до обширного полуострова Новая Сибирь (по-местному – Алахаска) на севере, и гряду островов, протянувшуюся правильной дугой от южной оконечности Новой Сибири почти до Камчатки – архипелаг Меншикова. Картографическая съемка берегов Северной Пацифики в первом приближении завершена; никакого Северо-Западного прохода,[7] к сожалению, так и не обнаружено.