Кирилл Еськов – Америkа (reload game) (страница 15)

Трезво просчитав несколько вариантов победы гвардейского путча (а сразивший монарха паралич воли делал такое развитие событий вполне реальным), Представитель пришел к выводу, что Колонии ни в одном из них ничего хорошего ждать не приходится. По непреложным законам любой Революции всех этих прекраснодушных говорунов должен был вскорости прибрать немногословный радикал-республиканец полковник Пестель, четко и недвусмысленно прописавший в своей программе «Русская правда», в самом начале раздела о Единой-и-Неделимой, необходимость «любой ценой восстановить суверенитет Российского государства над русскими землями в Америке». Вкупе с многими прочими планами полковника по обустройству России, как-то: установление в ней диктатуры Временного Верховного Правления (временного – это, для почину, на десять лет, а дальше видно будет…) со всевластной тайной полицией под многозначительным названием «Государственный приказ благочиния», и учинение Endlösung’а «буйным кавказским народностям» в видах последующей русской колонизации очищенного от них Lebensraum’а – означенное «восстановление суверенитета» наводило на вполне определенные предчувствия относительно судьбы Калифорнии с ее «свободами и законами»…

Дальше тянуть было невозможно, и Представитель предпринял отчаянную попытку убедить своего царственного компаньеро совершить хоть какие-нибудь телодвижения для собственного спасения (и спасения Колонии). Результат, однако, вышел строго обратный: император, похоже, утерял остатки душевного равновесия, стремительно убыл из столицы на юг и при довольно мутных обстоятельствах скоропостижно скончался в Таганроге. Тут же родилась легенда, будто «схоронили-то двойника», а государь-де под чужим именем скрылся в Америку (о чем якобы только и мечтал все предшествующие годы); Евграфов рассудил, что официально опровергать эти слухи глупо – да и незачем: пусть живут.

Даже со способом передачи короны Николаю – минуя законного, но нелюбимого Константина – многоопытный интриган Александр перемудрил, что и привело, через двухнедельное междуцарствие с двумя присягами, к событиям 14 декабря. Истинным символом тех событий, по совести говоря, следует признать не Сенатскую площадь с коченеющим под снегопадом каре из трех полков, поднятых «за императора Константина и жену его, Конституцию», а площадь Дворцовую – по которой слоняется тем часом в одиночестве, безо всякой свиты и охраны, ожидающий подхода запропастившихся куда-то верных частей Николай, вокруг него – жиденькая толпа не слишком почтительных зевак, а в толпе той, в нескольких шагах – декабрист, полковник Александр Буланов с двумя заряженными пистолетами; постоявши так с десяток минут, цареубийца пошел себе мимо, а вечером сам сдался властям. …Так вот, хотя все события того дня изучены историками вдоль и поперек, а действия всех их участников расписаны буквально по минутам, Евграфову упорно продолжают приписывать обращенные к заколебавшемуся было императору слова генерала Толля: «Ваше Величество, либо прикажите очистить площадь картечью, либо отрекитесь от престола!» – что, конечно, полная чушь: не говоря уж о форме обращения (совершенно немыслимой для многоопытного дипломата), не сходится время суток.

Разговор Евграфова с Николаем происходил не в три пополудни (когда, на самом деле, исход уже был вполне ясен, и речь, собственно, шла лишь о цене вопроса), а с утра пораньше – в обстановке «разброда и шатания» и панических реляций о присоединении к мятежу всё новых войск (отказывающихся присягать по второму разу). Его степенство Представитель тогда твердо заверил компаньеро императора, что при любом исходе петербургских событий Колония сохранит верность Его Императорскому Величеству; что если Его Величество сочтет целесообразным временно оставить Петербург, дабы лично возглавить верные ему войска вне столицы – Компания обладает всеми техническими возможностями для такого рода секретной эвакуации; что вплоть до победы над мятежниками все, без изъятья, ресурсы Колонии – и военные, и дипломатические, и финансовые – находятся в полном распоряжении Его Величества и (не приведи, конечно, Господь!..) русского правительства в изгнании… Эвакуацию Николай решительно отверг, за прочее же сдержанно поблагодарил: «Спасибо, братцы! Ценю и не забуду» – и действительно не забыл; у него вообще была отличная память, тогда как неблагодарности в довольно-таки обширном списке отрицательных свойств его характера не заприметил ни один из многочисленных его недругов.

Так что «Николаевская реакция» затронула Компанию единственно в том, что из подцензурной печати полностью исчезли даже те редкие упоминания о Русской Америке, что случались прежде; личным представителем Император сослал в Америку впавшего в немилость Аракчеева – далеко не худший, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, вариант. Так что за перипетиями российской политики Евграфову можно было наблюдать с прежней отстраненностью: к опасным для Петрограда международным авантюрам Николай в ту пору склонен не был, а маниакальное стремление регламентировать всё, на что падает его взор, вплоть до начертания букв на трактирных вывесках, калифорнийцев – слава те, Господи! – впрямую не затрагивало.

Первые тревожные звоночки зазвучали в середине 30-х, когда Самодержец начал всерьез закручивать гайки по старообрядческой части, зачем-то перекрыв при этом любые возможности для эмиграции. Евграфов, сам относившийся к Николаю не без симпатии, резюмировал в своем тогдашнем отчете Компании, что вот, вроде бы и не дурак, и не безответственен, и за народ по-своему радеет – а как командир (и уж тем более глава государства) являет собой величину даже не нулевую, а скорее отрицательную: по любым вопросам у Самодержца уже загодя заготовлено Непогрешимое Мнение, окружающая действительность воспринимается им лишь в той мере, в какой она тому Мнению не противоречит, а попытки подчиненных, сколь угодно верноподданнические, привести первое в соответствие со вторым (да и вообще проявить хоть на копейку инициативы), неуклонно расплющиваются чугунным царёвым: «Не рассуждать!» Ну, а поскольку Самодержец, в довершение ко всему, дьявольски трудолюбив и одушевлен сознанием своей Исторической Миссии, заключал Представитель – добром это всё не кончится; и ведь как в воду глядел!

Как верно заметил позднейший историк – «Император Николай всю жизнь неустанно и ответственно (действительно неустанно и ответственно!) заботился прежде всего о двух вещах: о российских вооруженных силах и о борьбе с революцией, особенно с распространением революционных настроений в образованных небогатых слоях разных сословий. В обеих областях он достиг исключительных, беспрецедентных для России результатов: вооруженные силы впервые за полтора века качественным образом отстали от европейских и стали регулярно проигрывать им полевые сражения, а образованные небогатые слои оказались революционизированы на добрые две трети, а всякую искреннюю и добросовестную лояльность к власти – причем даже не к режиму, а вообще к иерархической государственности как таковой – потеряли практически поголовно».

Второй аспект Колонию занимал не слишком, а вот первый – весьма и весьма, ибо Самодержец к тому же взял за правило изображать собой затычку к каждой заграничной бочке, в коей ему угадывалось революционное брожение. Вот чтО ему, казалось бы, до внутренних проблем Сардинского королевства, которое и на глобусе-то не вдруг отыщешь? – ан нет: «Неутомимый Николай Павлович успел нахамить и тут. Верный своей активной жизненной позиции, он уследил подозрительные карбонарские знакомства (Гарибальди!) принцев Савойского дома. В наказание королю и правительству русский посланник был отозван. Нельзя сказать, чтобы жизнь в Турине от этого остановилась, но претензии Романова на роль всеевропейского управдома, конечно, не были забыты» (конец цитаты). И прерывая в 1848-м петербургский бал патетическим возгласом: «Седлайте коней, господа – в Париже революция!» он ведь ни капельки не иронизировал, вот в чем печаль...

Особой благодарности от коллег-монархов, подвергшихся той интернациональной помощи, он не дождался – скорее наоборот, ну а уж о вполне единодушной ненависти европейских прогрессистов, всё более определявших тамошнее общественное мнение, и говорить не приходится… В общем, Самодержец, «действуя без признаков корыстной выгоды», обеспечил России высокое звание «Жандарма Европы» (так, похоже, и не поняв, что сие – не вполне комплимент…), успешно привел свою державу к полной, невиданной в русской истории, дипломатической изоляции, а там и – вполне предсказуемо – к войне с если не большей, то лучшей (по мощи вооруженных сил) частью мира. (По ходу той войны Россия поставит под ружье аж два с половиной миллиона человек, на шестьдесят миллионов населения – только вот ружье то окажется чищенной кирпичом гладкостволкой, мало чем могущей помочь против нарезных штуцеров англо-французского экспедиционного корпуса, а российский флот – третий в мире по числу судов и пушек, но не имеющий в своем составе ни единого винтового парохода – окажется годен лишь на то, чтоб утопить его в фарватере Севастопольской бухты, дабы затруднить кораблям Союзников подход к городу.)