КИРИЛЛ ДЕНИСЕНКО – Хроники перевернутых миров. Излом души. Книга первая (страница 4)

Как же тогда возможно добиваться честных результатов?

Вспомнился фрагмент из моей первой книги «И.Н.Ф.Е.Р.Н.О. Ад начинается на земле», где детектив приходит к шефу полиции с вопросами о том, где же справедливость. И в ответ, встречая шквал гнева, слышит, что ни о какой справедливости и речи не может быть, что мир абсолютно несправедлив. Им не нужна справедливость. Они добиваются порядка, а он никак не может достигаться справедливыми мерами для граждан. Так же изначально и с историей спорта, с Древнего Рима, где участники спортивных игр употребляли отвары и поедали засушенные тестикулы быков в надежде повысить свой спортивный максимум. В то время проигрыш если и не являлся смертоносным, то ниспровергал в позор презрения, наверняка. Изначально человек с самого рождения стремится прыгнуть выше головы, научиться летать, погружаться на морские глубины и развивать скорость, что недостижима и зверям. Естественное желание быть лучше, быть другим, нежели чем ты был рождён, толкает человека на эксперименты. Одни от природы одарены физической мощью и интеллектом, кто-то болен, кто-то недоразвит, а кто-то всю жизнь стремится стать сильнейшим и умнейшим. Если посмотреть на список запрещённых веществ, то и за пару-тройку чашек кофе вас исключат из соревнований. Выходит, все рядовые граждане по утрам закидываются допингом? И не стоят вашего рукопожатия? Вы можете, положа руку на сердце, определить, где та грань и тропа, которая позорна, и та, которая выложена жёлтым кирпичом, ведя к достижению честных побед? Возьмём плавание, утрировав, конечно. Один человек с ростом 160 сантиметров, другой – 180 сантиметров. Понятно, что размах рук больше у того, кто выше. У одного ласты – 35 сантиметров, у другого – 42 сантиметра. Понятно, что ему тоже будет полегче. Профессиональный спорт – несмотря на всю свою противоречивость, где вам говорят одно, а заставляют спортсменов делать другое, и неугодных обвиняют, вплоть до «уличения» в принятии сиропа от кашля, – существует и держится только на чистых мечтах и порывах людей, верящих, что величию нет предела, что каждый мальчишка и девчонка, что начинают свой путь, установят новые рекорды, увенчав славой свою страну. Только сохранившие свои детские мечты могут достигать немыслимых высот, не боясь всех условностей и запретов. Ими движет надежда, что когда-нибудь мы все сможем дотянуться до звёзд.

***

Я считаю, это самая важная часть нашего «Диалога Души».

Актуальность искусства, я уверен, не в отображении реалий мира, что здесь и сейчас, а в том, как ты делишься тем, что у тебя происходит в душе.

«Задача творца не снизойти до толпы, а протянуть руку и помочь воспарить вместе», – что-то такое слышал; не помню, кто сказал. Перефразировал так, как это вижу.

Мне очень больно от того, что я не успел дописать книгу и прочесть моей бабушке Клавдии, которая была матерью моей мамы, была моей второй мамой. Бабушка, с которой было родство, которое не описать; она научила меня мыслить, задавать вопросы, любить готовить, креститься, молиться, уважать людей, не материться, быть аккуратным, быть учёным человеком, готовым прийти на помощь. То, как инсульт сразил её – ни один человек не заслуживает такой кары. Видеть, как она увядает, путается, как повреждённая лимбическая система превращает её в «Алису в Зазеркалье» и путешественницу во времени.... То, что она по-прежнему ласковая и светится добром, и то, как она ищет свою маму, и как у тебя с трудом срывается с языка, что её матушка давно мертва, что её мамы нет среди нас в этом мире. Невозможно сказать – нет в живых. Человеку страшно и вообразить такое. Нет в живых. Такого невозможно допустить. Мы мыслим, мечтаем, горюем и радуемся, но мы непрестанно мыслим, и мы всегда живы. Жизнь – это то, что мы и есть. Не бывает забвения, не бывает небытия. Мы – живы, и всегда таковыми будем, даже если и память о нас сотрётся из умов людей. Мы продолжаем жить не только в творчестве, в плодах рук наших, в архитектуре, живописи, уложенной дороге, написанных песнях, зачатых детях. В этом память о нас, но не мы сами. Мы должны продолжать жить в любом случае… Я не могу выразить, насколько страшно то, что случилось с бабушкой, тот лабиринт и путаница, что происходила с ней… Благо она узнавала меня… Я её очень люблю. Я изредка кормлю голубей и прошу их передать весточку за рабу божию Клавдию. Люди очень боятся слова «раб», которое используется в терминологии православной веры, не понимая, что здесь кроется понимание раба как работника Бога, а лучше и точнее будет – исполнителя Бога. Понимаете? Это не Богу нужны служения и почитания, Он самодостаточен. Всё это требуется человеку – дабы иметь точный компас, понимать, и приобрести интуицию свыше. Познать, каково это – быть Творцом. Моя книга, всё, что я пишу – это размышления, творчество ради того, чтобы… выплеснуть боль и радость. Я некогда считал – творчество ради творчества. Но – нет. Я так мало и долго пишу. Бросаю… Взявшись и перечитывая в минуты отчаяния, неверия и крушения всего – не понимаю, как во мне было столько слов, которые могут вдохнуть уверенность и направить… Я создаю, не помышляя о правилах или о том, как это прочтут; я создаю жизнь. Это то, что делает меня счастливым.

Я искал ответа, как люди переживают войну, переживают концлагеря и присутствие на земле под сотню лет – и сохранили в себе столько жизни, любви и невероятной фантасмагоричной жизнерадостности. После смерти бабушки… и того, какой я её застал – ужас, бездна воплощения человеческого страдания, искажённое болью лицо, будто обезобразившая метка, поставленная самой смертью. Комок боли. Задыхающуюся, с закрытыми глазами, и немолчную. Она ждала меня. Я месяц назад говорил, что приеду. И вот я приехал позже, чем обещал. Намного позже… Приехал отец и забрал в ночь. У неё спустя полгода случился повторный инсульт. Я говорил с ней, лежащей, и она, начиная биться в ужасающих конвульсиях, сжимала руку и открывала рыскающий глаз. Я говорил с Богом. Просил Его святых, дабы сопроводили бабушку в мир счастья и света. И они услышали. Если бы я приехал на неделю раньше… Я мог бы её обнять, увидеть её улыбку, ощутить ладонь на голове…

Моя реакция на состояние и вид бабушки – в памяти столь доброй, светлой, ласковой, прекрасной – чуть было не лишила меня жизни…

Помню, как, задыхаясь от слёз, я набрал мою девушку, выбежав из комнаты, а она успокоила меня, что бабушка сейчас в состоянии наподобие комы – это как защита мозга от боли. Больнее – нам всем, но не ей… Но что-то во мне холодеет от мысли, что она всё ощущала, всю свою агонию, отображавшуюся на лице… Страшно, если это так.

Я вернулся и смотрел на бабушку, и, потрясённый, видел перед собой её столь маленькую, с опавшими губами, закрытыми глазами; пересыхавшими от частого дыхания ртом и языком, требовавшими постоянно их смачивать. Мне стало так страшно, безумно страшно. Я решил – после всех врачебных слов, что она ничего не чувствует, – я решил, смотря с ужасом, что ей больно, она хочет кричать, но не может. На мой голос приоткрывает левый глаз и через силу вращает им, сотрясается в конвульсиях. Господи, как же это страшно. Я было разуверился в Боге – всё это страдание казалось таким бессмысленным и жутким… Я разуверился…

Я переставал в Него верить даже и в спокойные моменты жизни, прекращал верить и после того, как в жизни были явлены чудеса мироточения икон – в моей комнате мироточили все иконы, и аромат был прекрасен и лёгок, неописуем… И множество других свидетельств. А перед произошедшим с бабушкой, за неделю до этого, упала икона Николая Чудотворца, расколовшись на две части. Эту икону 12 века ни родители бабушки, ни она сама, несмотря на нищету, даже в музей Кремля не продали за немыслимые деньги, как их ни просили, желая заполучить такой экземпляр. Хранили реликвией, и чтили изображённого Святого.

Передо мной был человек, который проявлял столько любви, заботы, душевности. Дарил веру, открывал веру в ином ключе, в высшем религиозном восприятии, окрылял и…

И… Вот она сейчас, в таком состоянии… Вот, я помню, мы пекли пироги вместе… Как она готовила кашу… Как что-то мне не нравилось… Как каждое мгновение её жизни было направлено на заботу и любовь. Она стала такой бабушкой, которая окружала заботой, любовью – столь тепло и щедро… Как она ночами молилась, очень много молилась.

Я вспоминал, как неделю назад говорил с ней по телефону, расстроенный чем-то, и из всей беседы было настоящим светом то, как она говорила, рассказывала: несмотря на то, с какими сложностями я родился, и как меня в роддоме чужие люди называли язвительно страшным, говоря это маме; но моя мама, что меня несла, смотрела мне в глаза с такой любовью, держала так бережно, словно я некое сокровище, самое драгоценное в мире и во Вселенной…

Бабушка умерла у меня на руках, в тот же вечер, как я приехал. Все поняли, что она мучилась, ожидая меня – увидеть напоследок. А я уверен, всё случилось, хоть и горько – но именно так, что бабушка ушла, даря мне совет и знание сакрального понимания жизни и смерти, помогая приблизиться к Богу ближе, чем я когда-либо был. Хотя все мы знаем, насколько наши эмоции и состояние переменчивы. Душа, как врата, захлопывается и открывается; разум может забыть всё то, что видел понятным, и не знать, как действовать. Вся наша жизнь должна быть соткана не из ожидания, а из пребывания в настоящем. Как мне сказал давно монах, чтобы я донёс до людей, – что Царствие Небесное не где-то там, за гранями жизни, в него необходимо войти при жизни, это состояние ума и души.